ХАИ. Как мы и я в том числе учились 50 с лишним лет назад

ПЕРВЫЙ КУРС, 1964 – 1965 года.

ГРУППА

На вывешенных у деканата списках я увидел, что попал в 214 группу. Следует, наверное, расшифровать, что означает каждая из трех цифр. Моторостроительный факультет имел номер 2 и он значился в номере группы. Вторая цифра означала курс, а третья номер на курсе. Поскольку наш набор был больше, чем 250 человек, часть групп имела в номере дополнительно букву «а». Ребята моей группы уже успели перезнакомиться в колхозе, а я просто никого не знал. Оказалось, что в нашей группе из 25 человек было семеро харьковчан, и практически половина, а точнее 12 человек были медалистами. Все они подтвердили дальнейшей учебой свои хорошие знания, хоть кому-то пришлось с институтом расстаться, а кому-то брать академический отпуск.
Уже в первую сессию на экзамене по математике у группы было десять отличных оценок, что удивило даже нашего, много повидавшего, декана Николая Павловича Артеменко. Следом он пришел на экзамен по истории КПСС, но и там группа сумела отличиться.
Точно помню, что кроме меня золотые медали были у Жени Скворчевского и Валеры Кучмы из Кривого Рога, у Володи Омельченко из Запорожья, у Валеры Макарова из Курска.
В нашей группе было сразу три девочки: совершенно не похожие одна на другую близняшки Аня и Люда Першины, а также Наташа Коваль. Говорю об этом, поскольку в отличие от времен нынешних тогда девочек в нашем институте было совсем немного. Все трое пошли в ХАИ не просто так. У сестер в институте работали на разных кафедрах два старших брата, а Наташина мама была преподавателем начертательной геометрии и черчения. Позже мы узнали, что ее отец Иван Андреевич Коваль был Героем Социалистического Труда и лауреатом Ленинской премии. Эти свои высокие награды он получил в должности Главного конструктора харьковского ГСКБД, занимавшегося комбайновыми двигателями.
Трое ребят в группе были постарше. Их поселили в одну комнату во втором общежитии. Комната была угловой на пять человек. Петя Чернышов до поступления в институт работал мастером на тепловозном заводе в Ворошиловграде. Больше того, у него было двое детей. Но это не помешало ему закончить институт. Сегодня такое, конечно, немыслимо. Как самый старший по возрасту и член партии он был назначен нашим старостой и оставался им все пять лет. Со старостой надо было дружить, поскольку именно он вел журнал посещения занятий, который время от времени проверял заместитель декана. А еще за ним была выдача стипендии. Толик Соловей пришел в институт сразу после службы в армии, которую закончил старшим сержантом, и стал впоследствии командиром нашего учебного взвода. Третьим и самым любопытным был молдаванин Сеня Смокинэ. На одном из первых занятий по английскому языку он рассмешил нашу преподавательницу, только что приехавшую после стажировки в Англии, произнеся свою фамилию как СМОКИНГ. Рядом с медалистами им было тяжеловато, но они тянулись.
Из остальных помню достаточно невзрачного Валентина Лупаса, на-стойчивого Женю Лукина, спокойного Толика Загрышева, земляков Володю Костикова, очень толкового Сашу Шоломова и Олега Зарницу, ставшего потом секретчиком нашей группы, и несколько непутевого Карпова, которого вследствие некоторой замысловатости его полного имени Артур Альбертович, мы именовали «Рика».
Нельзя не упомянуть еще двух ребят, попавших в институт по квотам союзных республик. Это были узбек Кахар Шакамалов и казах Дюсен Утигенов. Кахар казался мне тупее «сибирского валенка». Он не понимал практически ничего, даже когда я ему пытался что-то даже не объяснить, а разжевать. Поэтому в дальнейшем я старался от общения с ним уходить. Уже на первом курсе он запросил академический отпуск, хотя по общему правилу это не практиковалось. Потом у него, кажется, был еще один. Но институт он все-таки закончил. И я был просто потрясен, когда незадолго до этого он заявил, что вернувшись в Ташкент, поступит в аспирантуру. Я тоже к этому стремился, но наши познания и способности были не сопоставимы. Скорее всего, он рассчитывал на помощь своего дяди – высокопоставленного чиновника узбекского правительства. От него я услышал впервые «моя твоя не понимает». Много лет спустя, когда в Харькове появился вьетнамский рынок, это выражение всплыло снова.

НАЧАЛО ГОНКИ

Найти другое название начавшимся занятиям не могу. Темп, с которым нам читали лекции по аналитической и начертательной геометриям, физике, истории КПСС, а также объем домашних заданий, был не сопоставим со школьными занятиями.
Математику все четыре семестра нам читал старший преподаватель Сергей Федорович Мещеряков. Запомнился он несколькими вещами. Однажды он появился на лекции в резиновых сапогах. Объяснение этому было довольно простым. Жил он в частном секторе, где тротуаров в те времена практически не было, а задержавшись, не успел переобуться. Рассказывая о теории пределов, он рассмешил нас словами про теорему «о двух милиционерах». Потом мы узнали, что сравнение принадлежит не ему, а профессору А. Мышкису и зафиксировано в одном из учебников последнего. Потом, когда дело дошло до дифференцирования сложных функций, Сергей Федорович сравнил эту процедуру с последовательным раздеванием догола женщины. А чуть позже, рассказывая о численных методах решения уравнений, привел собственный пример решения уравнения седьмой степени, которое не могло иметь теоретического решения. Пришлось решать вручную, поскольку ЭВМ были тогда практически недоступны, а составление программы заняло бы гораздо больше времени. Я так и не знаю, удалось ли ему защитить кандидатскую диссертацию, без которой зарплата преподавателя была совсем небольшой. Именно ему без особых проблем, в том числе и досрочно, я сдавал и все экзамены
. Вершиной курса была «Теория поля» с вихрями, роторами, дивергенциями, разбираться с которыми было довольно сложно. Но без них нельзя было перейти к обязательным курсам аэродинамики на первом факультете и газовой динамики двигателей на втором. Математику мы проходили целых четыре семестра, но в приложении к диплому стоит одна единственная оценка.
Практические занятия вела довольно молодая Людмила Яльницкая, которая жила в доме молодых специалистов с мужем, работавшим на кафедре жидкостных ракетных двигателей (кафедра № 21), что позже стало моей специализацией. По части заданий она, как и другие преподаватели, была беспощадной. Ими по очереди были сто «пределов», сто «производных», сто «интегралов». Выполнить их было делом совсем не простым.
Да и разного рода «решебников», как у нынешних школьников, в нашей стране тогда не было. Годы спустя я обзавелся разными справочниками, включая таблицы интегралов, что вполне могло бы упростить решение. Говорю о стране, поскольку годом позже столкнулся с книгой, в которой были приведены решения всех задач, выдержавшего десятки стереотипных переизданий, сборника задач Мещерского по теоретической механике. Была она на немецком языке и не имела никаких пояснений. Вариант списывания проверялся решением похожей задачи у доски.
Отмечу, что на кафедре математики в то время было очень немного остепененных преподавателей. Кроме А. Мышкиса, лекцию которого услышал еще школьником, и назвать никого не могу. Тогда он рассказал, что высшей математикой занялся, столкнувшись с расчетами по любимой им химии. Это удивляет меня до сих пор, поскольку в нашем курсе химии серьезной математики так и не оказалось. Однажды А. Мышкис рассмешил целый поток студентов. По ходу лекции он снял пиджак, а потом повернулся лицом к доске. По большой аудитории пошел смешок. На вопрос, а что вызвало такое оживление, услышал, что кроме положенного галстука впереди у него есть галстук еще и со спины. Профессор, имевший густую черную щетину, задумался, а потом пояснил ситуацию. Уходя утром на занятия, глянул в зеркало и увидел, что надо бы побриться. Брился электробритвой, сдвинув галстук за спину и расстегнув воротник. Потом застегнул воротник, но увидел, что нет галстука. Поэтом появился второй.
К сожалению, Анатолий Дмитриевич Мышкис расстался с нашим институтом и вернулся в Москву, где когда-то закончил МГУ и академию имени Н.Е. Жуковского. Там он издал пару книг в соавторстве с академиком Я. Зельдовичем, гонорара за которые со слов его дочери хватило на покупку кооперативной квартиры.

НАЧЕРТАЛКА И ЧЕРЧЕНИЕ

Больше всего доставали, как теперь часто говорят, начертательная геометрия и черчение. И, наверное, не случайно из авторов всех учебников первого курса помню фамилию Гордона.
Каждый студент получал, напечатанный на плотной чуть ли не оберточной бумаге, многостраничный альбом с заданиями по «начерталке», которые надо было выполнить все до единого в течение заметно укороченного семестра.
Ребята из общежития, ничуть не стесняясь, перерисовывали решения один у другого. Тем, кто жил дома или на уголках и в частных домов Шишковки и Даниловки, а последних было большинство, порой приходилось туго.
А я все делал самостоятельно и почти всегда правильно. Надо сказать, что пространственное воображение было у меня очень приличным, что заметно помогало. Альбом после сдачи зачета надо было обязательно сдать в лаборантскую, поскольку только после этого можно было получить запись «зачтено» в свою зачетную книжку. Кажется, что именно эта запись была первой в институтской жизни.
Здесь надо еще раз вспомнить Сашу Шоломова. Он, чтобы иметь рабочий стаж, пошел работать на авиазавод, и доучивался в вечерней школе, где получил серебряную медаль. В ХАИ его дядя читал нам курс начертательной геометрии. Воспринимал эту науку спокойно, хотя некоторые вещи с переменами плоскостей, порой с первого захода не понимались. Именно Саша уговорил меня попытаться сдать экзамен по этому предмету досрочно. С небольшой группой таких ребят решил познакомиться заведующий кафедрой профессор Яков Исаакович Невяжский. После пары задач, которые я решил при нем у доски, проблемы с экзаменом уже не возникло. Встречался я с ним еще раз или два на зачете по черчению. Никогда не забуду, как своим толстым красным карандашом он провел линию на моём отличной графики чертеже не очень сложной сборки и попросил построить, так называемое, «косое» сечение. Сделал это я без особых проблем и заработал очередное «зачтено».
Но, вообще, на личности этого человека стоит остановиться отдельно. Я практически сразу увидел на лацкане его пиджака колодочки орденов Ленина и Красной Звезды, три колодочки ордена Трудового Красного Знамени. Так просто их было не заработать, причем последние говорили, что награды заработаны в тылу. На эту тему Саша Шоломов как-то сказал, что в годы войны он чуть ли не ежедневно докладывал самому Сталину. В это было трудно поверить, но оказавшись годы спустя на заводе имени Малышева, я многое узнал об этом человеке. Перед войной он был главным инженером завода № 75, который выпускал танковые дизели В-2 для танка Т-34 ставшего по всеобщему признанию лучшим танком второй мировой войны. С заводом был эвакуирован в Челябинск, где всего за 35 дней запустил, ставшее вскоре массовым производство этих двигателей. В газетах Челябинск тех лет называли Танкоградом. Был начальником главка Министерства. Вернувшись в Харьков, стал главным инженером ХТЗ. Но, когда вслед за «делом врачей» пошла волна гонения на евреев, попал на куда более спокойную и прилично оплачиваемую должность в ХАИ.
В моей последующей работе в ХАИ мне пришлось один раз и совершенно случайно вспомнить об одном из заданий начерталки. Тогда институт строил легкоатлетический манеж, и как-то работы по сварке несущих ферм застопорились. Совершенно не помню, почему эта тема возникла в моем разговоре с ректором института Н.А. Масленниковым, который в скорости стал моим научным руководителем в аспирантуре. Он сказал, что причиной остановки стала необходимость построения многочисленных трафаретов для резки автогеном по линиям пересечения трубчатых заготовок, из которых фермы были спроектированы. Он был страшно поражен, когда я мгновенно сказал, что построение этих самых линий является стандартным заданием для первокурсника в курсе начерталки, и проблема могла быть решена без всяких задержек для всего многообразия стыкуемых под разными углами труб всего диапазона диаметров.
Выше я упомянул о качестве графики. Здесь надо сказать, что оно очень зависело от качества бумаги, на которой чертеж выполнялся. Даже, если ты, хорошо разбираясь в задании, удачно скомпоновал пространство листа и все изначально делал правильно, приходилось что-то стирать, подправлять. Сделать это на бумаге ценой 8 копеек за лист, которая имелась практически во всех и довольно многочисленных магазинах канцтоваров, было невозможно. Поэтому надо было побегать за бумагой получше. Чаще всего, такую найти удавалось в магазине на Свердлова, теперь Полтавский шлях. Очень заметно в лучшую сторону отличалась бумага по 10 копеек, еще лучше был ватман по 25 копеек. А как-то попалась очень белая и твердая бумага по 32 копейки за лист. На ней легко было рассмотреть водяной знак с надписью «Госзнак». Любопытно, что каждый лист такой бумаги формовался по отдельности, и его приходилось обрезать в соответствии с форматом. Тонкие линии на этой бумаге я проводил карандашом твердостью 5Т, то есть самым твердым из выпускавшихся. Наводил же жирные линии карандашом 2Т той же марки «Конструктор». Гораздо более качественными были чехословацкие карандаши «Koh – I – Nor», но в студенческие годы приобретать такие мне не удавалось. Также в лучшую сторону отличались и чехословацкие ластики со слоном на лицевой стороне. Карандашей требовалось много. Поэтому покупались и небольшие упаковки с грифелями разной твердости под карандаши с цанговым зажимом.
Чтобы не возвращаться больше к теме канцтоваров скажу, что и общие тетради тоже были разными. У самой обыкновенной в клетку за 44 копейки легко сминалась обложка, хоть некоторым это и нравилось, а я предпочитал прибалтийские с твердой обложкой за 25 копеек. Если ты хотел иметь максимально полный конспект, то тетради заканчивались очень быстро. И со временем я перешел на более дорогие канцелярские книги большего формата. Записывать конспекты приходилось обычной автоматической ручкой харьковского производства, которой в школе мы не пользовались. Ручки были не очень качественными, часто подтекали, так что и на день не хватало, но можно было обзавестись ручкой с золотым пером, и тогда проблем становилось меньше. Про «Паркер» мы, естественно, и не слышали. А чуть позже пошли в ход и шариковые ручки, сначала одноцветные, причем поначалу стержней не хватало, и их надо было дозаправлять, а потом и на несколько цветов. Такие были незаменимы, когда надо было выделить что-то важное то ли в тексте, то ли на графике.
Забегая вперед скажу, что черчением мы занимались, как и математикой, целых четыре семестра. В последнем по предложению своей преподавательницы Астафьевой выполнил тушью на листе двойного формата (А 0) сборочный чертеж одного из агрегатов авиадвигателя в качестве пособия для кафедры конструкции авиадвигателей или 203, преподавателем которой был ее муж, пару раз меня и консультировавший. Использовался этот чертеж много лет. А его недостатком был мой корявый с детства почерк, который перешел и на чертежи. Естественно, что зачет от старшего преподавателя Панченко, которая вела вторую половину нашей группы, я получил автоматически. Остается добавить, что никто из моих однокашников на работу с тушью не решился. Нельзя не отметить, что большинству чертить было довольно сложно из-за минимума условий для этого. И, если у меня дома были принесенные отцом из техникума, где он работал, нормальных размеров чертежная доска, которую можно было наклонить для удобства работы, и ученический комбайн ЧП-2М, то Петя Чернышов порой чертил в общежитии, поставив доску на спинки двух соседних кроватей. В институте же доски были только в двух или трех аудиториях кафедры графики, поэтому некоторые даже ночевали по субботам в этих аудиториях, чтобы получить возможность почертить днем в воскресенье. На эту тему вспоминается такой чисто «хаёвский» анекдот: «Скажу Гале, что пойду к Лене. Лене скажу, что пойду к Гале, а сам буду, чертить, чертить, чертить». Из отцова техникума ко мне попали и два справочника по черчению: Федоренко и Шошина, а также более полный Годика, деваться без которых было некуда. Следующим моим справочником по черчению стал Анурьев. Наша же библиотека полностью обеспечить этими книгами студентов трех из четырех тогдашних факультетов, нуждавшихся в них практически все годы обучения, не могла.
Сегодня наше рвение и эти потуги могут показаться смешными. Сам я, уже уйдя на пенсию, освоил не очень сложную компьютерную программу «Компас 7», и делал, более чем приличные, плоские чертежи велосипедных рам для своей последней работы. До этого, к примеру, для определения координат отверстий их наконечников (деталь к которой крепится колесо и механизм дискового тормоза) решал не очень сложную систему из двух уравнений второго порядка, поскольку элементарное построение этой детали с помощью циркуля не могло дать требуемой до сотых долей миллиметра точности, которая потом выдерживалась на станках с ЧПУ. На компьютере это получалось мгновенно, а размеры определялись автоматически. Разбираться еще и с 3Д проектированием я не захотел. Но сегодня без него никуда не деться. Скажем, что если бы на все три с лишним десятка тысяч керамических плиток теплозащиты «Бурана» пришлось делать обычные чертежи, а потом писать многостраничные техпроцессы, то он никогда бы не полетел.

КОНСПЕКТЫ ПО ЛЕНИНУ

Определенные проблемы приносило и изучение истории КПСС.
Лекции особых проблем не представляли, тем более, что толстенный учебник доставался каждому студенту. Но по установленной кем-то и когда-то традиции надо было конспектировать изучаемые первоисточники, то есть труды В.И. Ленина. Для этого заводилась общая тетрадь, на каждой странице которой с одной стороны оставлялись довольно широкие поля для своего комментария. В конспект собственной рукой надо было внести определенный минимум выдержек из основного текста. По общежитиям гуляли конспекты наших предшественников, но воспользоваться ими можно было лишь на экзамене, а не в середине семестра. На семинар каждый раз надо было прийти с конспектом, а умудренный опытом преподаватель заглядывал и на последующие страницы конспекта. В качестве примера такой работы с первоисточниками нам приводили методику самого Ленина, который, вникая в существо рассматриваемой проблемы, прорабатывал десятки, если не сотни самых разных статей и книжек на разных языках, делал множество выписок, поскольку других способов сохранения информации не было. Это, по моему твердому убеждению, была поистине титаническая работа, которая позволяла Владимиру Ильичу, с его поистине глубоко диалектическим подходом, успешно рассматривать самые разные экономические, философские и другие проблемы. Этот разброс проблем и позволил одному японскому историку считать, что он не был ученым в прямом смысле этого слова. Впрочем, сам Ленин в анкетах партийных съездов и конференций называл себя литератором.
Это сегодня при наличии сначала ксероксов в некоторых библиотеках, а следом интернета и принтеров можно даже не выходя из дому отыскать и получить нужные работы, а отметки делать маркерами разных цветов. В качестве примера приведу историю тридцатилетней давности, когда и компьютеров, а не то, что Интернета, у нас в стране еще практически не было. Один достаточно молодой человек защищал докторскую диссертацию, связанную с проблемами сверления глубоких отверстий, актуальную и сейчас в производстве оружия. При этом он сделал ссылку на статью, напечатанную еще в конце 18 века. Один дотошный профессор попытался отметить, что такая прямая ссылка, как в его списке литературы, некорректна, поскольку статья сохранилась только в знаменитой библиотеке Британского музея. В ответ он услышал от диссертанта, что, выполняя работу для одной канадской фирмы и, находясь в самой Канаде, имел при помощи интернета доступ к уже тогда оцифрованным материалам этой библиотеки, что он не только прочитал саму статью, но и привез ее распечатку, которую готов подарить своему оппоненту. Профессор был, что называется, посрамлен.
Но кроме первоисточников нам пришлось вникать и в Программу КПСС, принятую, четыре года назад. Именно там был приведен «Моральный кодекс строителя коммунизма», и вписаны слова о том, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Из английского текста этого кодекса я и сейчас помню наизусть еще из школы, «He who does not work, neither shall he eat» — «Кто не работает, тот не ест». И остается только пожалеть, что вряд ли в обозримом будущем вернется время, в котором «Человек человеку – друг, товарищ и брат».
Лекции нам читала Ангелина Георгиевна Левчук. Это была симпатичная статная женщина, которой довелось повоевать в Великую Отечественную. Больше того, поговаривали, что она была комсоргом полка, в котором служил Александр Матросов. Об этом вспомнили, когда отмечали двадцатую годовщину Победы, которая пришлась на весенний семестр.
С А.Г. Левчук на экзаменах я сталкивался трижды. В первом семестре мне попался довольно легкий билет, причем второй вопрос был связан с актуальной оценкой деятельности Н. Хрущёва, и, ожидая очереди, я откровенно скучал, а моя ручка, как бы сама собой, отковыривала чешуйки одного из многих слоев краски от парты. Я получил за это пару замечаний и был готов к худшему. Но, когда после хорошего ответа на первый вопрос, я назвал слова «волюнтаризм, забегание вперед», то мгновенно получил свои пять баллов. На весеннем экзамене я что-то рассказывал о «компромиссах и компромиссах». Этот же вопрос попался мне, когда пришлось, расплачиваясь за несданные заранее из-за множества командировок экзамены кандидатского минимума, сдавать при поступлении в аспирантуру положенный экзамен по истории КПСС. Я сказал Ангелине Георгиевне, что именно этот билет достался мне ровно десять лет назад, что тогда я получил за свой ответ пять баллов.
Будь у меня сегодня такая возможность, я спросил бы у наших преподавателей, а кто и когда впервые назвал Ленина вождем мирового пролетариата? И если я знаю, кто и когда впервые произнес «и лично Леониду Ильичу Брежневу», то даже всезнающий интернет на вопрос о вожде ответа не дает, хотя и приводит множество ссылок на книги, где это словосочетание применено.

ТЫСЯЧИ

Далее следует вспомнить про английский с его «тысячами». Здесь, как и по другим предметам первого курса, темп оказался гораздо выше привычного школьного, поскольку группа, и так с меньшим числом обучающихся, делилась еще на две половины. Но изучение правил применения довольно сложных времен языка, как и других правил, и огромного количества исключений из этих правил, меня не очень смущали.
А вот с «тысячами» приходилось повозиться. «Тысячи» — это часть английского текста, который ты должен был не только прочитать, перевести, то есть понять, но и уметь пересказать. Исходным материалом служили статьи общественно-политической направленности из английской версии газеты «Московские новости», печатавшейся на русском и еще нескольких языках и выходившей раз в неделю. Естественно, что первоначальные материалы писались на русском языке. Это легко просматривалось в «Moscow news», и облегчало задачу.
Забегая немного вперед, скажу, что при подготовке к сдаче экзамена кандидатского минимума «тысячи» нам выбирали из газеты английских коммунистов «Morning Star». Числом они были больше, и разбираться с ними в силу чисто английского происхождения было уже гораздо сложнее.
Отмечу, что со школьных лет и на многие годы словарь Ахмановой на 20 тысяч слов стал моей настольной книгой. Он и сейчас стоит на моей полке. Специализированных словарей практически не было, хотя взять такой словарь можно было под пропуск в читальном зале. Свой англо-русский авиационный словарь я купил много позже, а вот выпускающийся и по сей день англо-русский словарь Мюллера на 50 тысяч слов я приобретать не стал, хоть проблемы бы это в те времена не составило.
С двумя нашими подгруппами за два года работали три преподавательницы. К моему стыду, помню фамилию, имя и отчество только одной из них – Надежды Семеновны Шнее, да и то, скорее всего, потому, что с ее сыном семью годами позже начал учиться мой брат Григорий.
А вот фамилию своей бессменной преподавательницы по институту и аспирантуре Надежды Сергеевны забыл, хотя вспоминаю ее только с благодарностью. К концу первого курса кафедра готовила нечто вроде конференции. Мне было поручено подготовить доклад по статье из журнала «Missiles and rockets»,что в переводе означает «Управляемые снаряды и ракеты». Журнал можно было взять также под пропуск для просмотра в той части институтской библиотеки, которая носила гриф «ДСП» или «Для служебного пользования». Отмечу, что выйти из помещения с журналом было нельзя. Там же можно было посмотреть и журнал о самолётах «Flight». И я к этой библиотеке надолго пристрастился. Порученная мне статья рассказывала о керамических покрытиях, которые планировалось применять при прохождении плотных слоев атмосферы на этапе возвращении космических аппаратов на землю. На английском это звучало, как «during re-entry». Позже я читал об подобных материалах в рассказах об управляемом спуске с орбиты «Союзов», когда корабль летел в пламени сгораемого покрытия, о «Шаттлах» и «Буране».
Остается отметить, что обычному разговорному языку нас если и учили, то слабовато. И если со временем с материалами патентов и статей из научно-технических журналов я с горем-пополам справлялся, то объяснить, как проехать от Смоленской площади до Кремля в Москве, я затруднился. При этом прекрасно знал, что для этого надо или проехать две остановки на метро, или несколько остановок троллейбусом, или даже пройти пешком всего километр по, ставшей теперь пешеходной, улице Арбат и от знаменитого ресторана «Прага» на стыке Арбата с Калининским проспектом уже увидеть Кремль во всей его красе. Выручила карта-схема Москвы, которая была у меня с собой. В аналогичной ситуации оказалась и моя сестра в Киеве, тоже получавшая сплошные пятерки по языку, но не сумевшей элементарно объясниться с иностранцем, причём в день сдачи государственного экзамена.
Тем не менее, уровень моих познаний достаточен для того, чтобы разобраться в лэйблах, в инструкциях, надписях на майках и рекламе, а иногда и пообщаться. Порой это бывает довольно любопытным. Однажды на улице встретил хлопца, на белой футболке которого наряду с многозначным номером было написано «Alabama State Prison», то есть «Тюрьма штата Алабама». Не уверен, что он знал суть написанного. А вот маленькая на кривых ножках женщина, встреченная в метро, наверняка не ведала, что на ее сумке написано: «Единственно, чего нам не хватает, так это приключений». Как-то увидел на автостоянке в районе «Каравана» представителя ОБСЕ, только что завершившим шопинг в супермаркете. Об этой его принадлежности говорил флажок на белом внедорожнике. Считал, что они функционируют в районе Донбасса. Поэтому и спросил его на английском, а что он тут делает, и услышал на русском ответ – «Работаю». На это опять на английском я сказал ему, что это замечательная работа делать покупки в рабочее время.
Надо также сказать, что у людей, целеустремленных отношение к языку заметно изменилось, поскольку поездки и даже учеба за границей стали делом обыденным, подписка об отказе общения с иностранцами по линии спецслужб не довлеет, а заниматься программированием без английского просто невозможно. И если в мое время не было даже лингафонных кабинетов, а из школьных лет помню, как сверстник, чтобы осваивать произношение слушал передачи Би Би Си и «Голоса Америки» не на русском, которые глушили, а на английском, то сегодня такой проблемы нет. И при желании можно по дороге на занятия или еще куда-то слушать английскую речь вместо музыки со своего смартфона. А я быстро забросил купленный однажды набор пластинок с английскими уроками, из которых запомнилось «I am fond of carpentry», то есть «я люблю плотничать». Скорее всего, запомнилось благодаря фамилии одного из первых американских астронавтов М. Карпентера.

ФИЗИКА И ХИМИЯ НЕ В СЧЕТ

А вот по части физики и химии особо и вспомнить нечего. Разве что заведующую кафедрой и нашего лектора по физике Екатерину Дмитриевну Никишову, да и то потому, что ее муж впоследствии читал нам курс по технологии производства ракетных двигателей.
На лекциях, которые проходили в аудитории 410 главного корпуса, мы с Сашей Шоломовым частенько составляли различные слова, начиная с одной буквы и, добавляя их то в одну, то в другую сторону, и стараясь сделать так, чтобы слово закончилось ходом соперника. Например, две подряд буквы «УУ» приводили только к терминам, связанным только со словом ВАКУУМ. Игра называлась «балдой», по итогам нескольких попыток кто-то оказывался «повешенным».
А вот лабораторные и коллоквиумы не запомнились никак. На лекциях по химии, которые читала зав. кафедрой, доцент Усова, иногда проскальзывала авиационная тематика. Запомнился рассказ о химическом фрезеровании, когда облегчение веса сравнительно тонкостенных деталей обшивки ракеты или самолета, которое достигалось созданием местных выборок, осуществлялось с помощью кислоты. Азотная кислота упоминалась, как один из ракетных окислителей. Именно по части кислоты и запомнилась одна из лабораторных работ, когда несерьезный А. Карпов стал лить воду в кислоту, а не наоборот, как положено. Брызги попали на его пиджак и слегка испортили его, а наша преподавательница очень испугалась, поскольку те же брызги могли попасть и в глаза. Но по этой части пронесло. Впрочем, она, принимая всю вину на себя, купила Рике новый пиджак.

А закончился первый курс досрочно с отлично сданной летней сессией, что уже во второй раз дало возможность получать повышенную стипендию. А моя фотография надолго заняла свое место на доске почета факультета.

Рассказ ВОРОБЬЕВА АНДРЕЯ, выпускник 5-го факультета, 2008 г.

Сегодня в очередной раз вспомнил, что 24 июля у Александра Алексеевича Зеленского, моего зав. кафедрой, день рождение – ему было бы 78.
Обычно его особо не отмечали, так как это было время отпусков, но все же иногда были небольшие исключения.
Когда-то в этот день утром Александру Алексеевичу за слишком активную работу в приемной комиссии объявляли выговор в деканате, а потом через пару часов, вспомнив, что у него же день рождения, снова его вызывали в деканат, а он думая, что идёт за очередным выговором, получал уже поздравление от коллег.
Не смотря на отпуск он всегда держал руку на пульсе, и бывал на работе и в летнее время. Последние годы правда реже, в силу того, что ложился в больницу на профилактику, подлечить сердце, но несмотря на это, он звонил, узнавал, как идут дела, спрашивал, чем он может помочь, и просил на какие-то моменты обратить внимание.
Он действительно искренне старался помогать людям, старался не брать на себя невыполнимые пустые обещания, а если уж брал (и многие это знали и старались, все-таки получить с него слово), то всегда старался их выполнять, даже если для этого надо было приложить дополнительные усилия.
Был на высоте как профессионал в своём деле, но особенной чертой его было, какая-то не свойственная большинству руководителей человечность. Если можно так сказать, относился по-отцовски к членам своего коллектива, да и ко всем, кто к нему обращался. Всегда мог принять и внимательно выслушать не только высоких людей, но и студентов. Как говорил один его друг, который приезжал к нему на юбилей и был то ли бизнесменом, то ли высоким начальником: Саша, твоя проблема в том, что ты любишь своих работников. Нельзя так — это мешает делу.
Он всегда был на высоте в профессиональном плане, был выдающимся руководителем и организатором, добивался результатов в тех делах, которыми занимался.
Хочется вспомнить и многое…
Например, история, когда указом сверху хотели снять зав.кафедры на которой работал Зеленский, а ему удалось договориться с коллективом и в день голосования, коллектив проголосовал против заранее назначенного человека, таким образом на какое-то время сохранив своего заведующего.
Всегда старался своими связями помочь сотрудникам если они в чем-то нуждались. Были и врачи знакомые и др., все они помогали нам бесплатно, все они были чем-то должны Зеленскому. Сам он взятки не брал, с деньгами не работал, и видимо таким бартером эти люди старались его хоть как-то отблагодарить.
Мог и заступался за своих сотрудников Был случай когда одного из сотрудников обвинили в том, что он коррупционер и потому у него много должников, и следовало бы возможно уволить такого человека. Хотя все знали на факультете, что много должников у него по той причине, что он не берет взятки, читает сложный предмет и не ставит оценки просто так. При этом готов был принимать свой экзамен по много раз, и каждый раз приходил в назначенное время, а после экзамена проверял каждую работу, и мог пояснить каждый пункт, если было непонятно. Так в частности я сдал этому преподавателю с первого раза на 3, но пересдать на более высокую оценку я смог только на 4-й пересдаче и это была 4, а не 5-ка, хотя я все написал, но на 4 пересдаче пятерки уже не ставились. Остальные преподаватели при спорной ситуации смотрели на то какую оценку поставил этот преподаватель и в зависимости от этого могли поднять или опустить свою оценку. Так вот после объявление выговора, Зеленский взял слово и сказал: Ребята, такого быть не может, Сергей Николаевич, человек с кристально чистой репутацией.
Если кому-то срочно были нужны деньги, он договаривался с Шароновым и тот занимал их тотчас и без процентов. Нужно отметить день рождение, и тут были знакомые где можно было в беседке за 12 общежитием все это отметить бесплатно, а в то время у нас, как молодых специалистов и с семьёй, свободных денег не было от слова совсем.
Часто бывая в других ВУЗах по делам или в гостях, на смежных каферах (как например в Белгороде), теплый прием был обеспечен, после слов, что мы от Зеленского или работаем у него. То есть пользовался заслуженным авторитетом и за пределами ХАИ.
Не затрудняло его и после больницы, во время отпусков сходить к проректору и помочь решить сотрудникам вопросы с общежитием или бумагами на поступление, или завершения института или аспирантуры и др.
Рассказывал события из истории кафедры, своей работы, истории ХАИ.
Отличался также тем, что мог задавать неудобные вопросы, говорить прямо, аргументировать свою позицию.
В работе не помню приказов от него, всегда эта были исключительно просьбы и было такое ощущение что речь идёт о действительно чем-то важном. А его слова, когда его подводили, «ты нормальный человек» — действовали куда крепче, чем любое ругательство… Почему-то мы не могли его подвести, хотя иногда и подводили, наверное. Или когда дипломник не сделавший проект, пытался выкрутиться и рассказать что у него все готово, Зеленский спокойным голосом просто спрашивал: Ты что хочешь меня обмануть? И у студента на лице появлялась растерянность и краснело лицо от стыда.
А на собраниях, где ставился вопрос об отчислении студентов, он просил их пригласить в аудиторию, и у каждого старался спросить, в чем дело, почему студент не успевает, и возможно у него что-то случилось? Хотя ряд этих студентов, скорее всего не оценивали этот жест доброй воли.
Он пользовался авторитетом не только у сверстников и коллег, но и у молодежи, как-то невольно люди привставали.
К слову, рос он без отца, отец погиб на войне в 40-х, воспитывала мать, насколько я знаю. В своей же семье его жена родила дочь и в скорости умерла, потому он во многом занимался воспитанием своей дочери сам.

http://k504.xai.edu.ua/prepods.php?link=zelensky

Зеленский Александр Алексеевич, 1943 г.р., доктор технических наук, профессор, окончил Харьковский авиационный институт в 1966 году и, получив квалификацию радиоинженера, был назначен на должность ассистента кафедры «Приемо-передающих устройств» ХАИ. С этой кафедрой его связывает вся последующая научная и педагогическая деятельность — с 1969 года старший преподаватель, с 1975 доцент, с 1984 зав кафедрой. В течении ряда лет читал лекционные курсы «Радиопередающие устройства», «Устройства и техника СВЧ», «Электронные и квантовые приборы СВЧ» для студентов радиотехнических специальностей. Последние несколько лет читает курсы «Системы радиосвязи», «Основы построения и технологии спутниковых систем связи», «Телекоммуникационные системы и сети», а также курс «Введение в специальность» для студентов первого курса специальности «Технологии и средства телекоммуникаций».
Начало научной деятельности А.А. Зеленского связано с исследованием вопросов возбуждения высокостабильных асинхронных колебаний в многорезонансных системах и анализом флуктуационных процессов в таких системах. Благодаря этим исследованиям, которые проводились род руководством д.т.н. профессора Баржина, на кафедре практически были заложены основы нового научного направления — многочастотной прецизионной пьезо-электроники, которое успешно развивается и по настоящее время. Кандидатскую диссертацию Зеленский А.А. защитил в 1972 г.
Начиная с 1978 года параллельно с работами в области создания многочастотных устройств на кафедре под руководством А.А. Зеленского получает развитие решение задач цифровой обработки многочастотных сигналов, что в конечном итоге также вылилось в отдельное научное направление, связанное с обработкой широкополосных сигналов и полей. Итогом этих работ стала защита им в 1989 году докторской диссертации по методам формирования и обработки изображений в многоканальных измерительных системах различного назначения. Эти работы по существу позволили создать новую научную школу, в рамках которой под руководством А.А. Зеленского было подготовлено 12 кандидатов и один доктор технических наук.
Зеленский Александр Алексеевич имеет более 200 научных трудов и 135 авторских свидетельств и патентов на изобретения, им написано около 30 учебных пособий. Он является председателем специализированного ученого совета при Национальном аэрокосмическом университете им. Н.Е.Жуковского по присуждению ученых степеней доктора технических наук в области радиотехнических и телекоммуникационных систем и устройств. В 1993 году А.А. Зеленский избран действительным членом Академии наук прикладной радиоэлектроники Украины, России и Белоруси, а в 2003 году избран действительным членом Академии наук связи Украины.

ПОСЛЕДНИЙ СТУДБАТОВЕЦ

ОТРЫВКИ из книги Олесь Гончар «ЧЕЛОВЕК И ОРУЖИЕ» — вместо предисловмя.
…Около Госпрома уже с утра людно. Здесь Дзержинский райком партии. В кабинетах райкома непрерывно заседают комиссии, вместе с представителями военкоматов рассматривают заявления добровольцев.
Сегодня райком проходят студенты…
Тот, кто готовится зайти, держит наготове комсомольский билет и в нем – свою отсрочку, свою студенческую броню. Казенная справка, обыкновенная бумажка, а какой силы набрала сегодня, как много значит в судьбе каждого из них, кто пришел сюда! Оставишь эту бумажку при себе – и останешься вне огня, продолжишь учиться, а положишь ее тут на стол в райкоме – и уже ты не студент, а строевик, пехотинец или сапер, и уже дорога тебе туда, где черным ураганом бушует война, где положение хуже Хасана и Халхин-Гола, где такие, как ты, сейчас подрывают себя на последних гранатах в приграничных бетонных бункерах…
… Харьков, жаркий день, и мы, еще чубатые, в гражданском, походным строем шагаем навстречу своей неизвестной доле. Еще вроде слышно, как над этой бесконечной колонной студентов-добровольцев, которые под взглядами провожающих чеканят по харьковской мостовой, вдруг – на одном дыхании, одним залпом! — срывается песня, широкая, прощальная… Никогда не забудешь то пение, порывистое, дружное, какое-то аж дерзкое, которое студбатовцы напоследок дарили своим матерям, невестам, своему родному университету…
Вокруг вся жизнь была наэлектризована тревогою, все привычное ломалось, однако, кажется, что никогда, как тогда, так полно не проявляла себя в юных сердцах готовность к самопожертвованию, высота человеческого духа.

По книги АРКАДИЙ ИСААКОВИЧ ЭПШТЕЙН. СЛЕД НА ЗЕМЛЕ / Харьков. нац. ун-т им. В.Н.Каразина, Нац. аэрокосм. ун-т им. Н.Е.Жуковского «Харьков. авиац. ин-т». – Харьков : ХНУ, 2012. – 206 с. : ил.

В 1940 г. А.И. Эпштейн поступил на І курс исторического факультета Харьковского государственного университета, но война прервала его учебу. Несмотря на освобождение от воинской службы по зрению, А.И. Эпштейн добивается зачисления в студенческий батальон. В 1941 – 1942 гг. в качестве заместителя политрука, а затем – политрук роты участвовал в боях на Юго-Западном и Волховском фронтах.
Был обут не в сапоги, а в обмотки, а вооружен австрийской винтовкой фирмы «марлихер», она представляла собой трофей, но не 1941, а 1918 года. И позже с тех пор, похоже, к ней никто не прикасался. Поржавела настолько, что всякий раз нажимая на спусковой крючок, он боялся прорыва пороховых газов через затвор.
Обмундирование, в которое были одеты студбатовцы: шапка-ушанка, ватник…

Как горько шутил Аркадий Исаакович, ему в плен попадаться было нельзя. Его расстреляли бы трижды – первый раз за то, что коммунист, второй раз за то, что политрук, третий раз за то, что еврей.
И судьба хранила Аркадия Исааковича, он был очень нужен в мирной жизни. Пять ранений, особо тяжелое пятое – скозное ранение в голову. Два месяца без сознания, девять месяцев госпиталей. Выжил чудом. Спас его франтовой друг Вася Дмитренко, который тащил его на себе по-пластунски более километра, отбиваясь от немцев гранатими. Думал тащит мертвого, похоронить, но … Аркадий Исаакович оказался живой!

По воспоминаниям дочери А.И. Эпштейна папа никогда ничего не боялся. Всегда говорил, что отболел еще на фронте и уже давно живет «незаконно». Его действительно несколько раз «хоронили». Первый раз, когда ординарец Вася Дмитренко нес его 1,5 км, чтобы похоронить, когда уже вырыли могилу, то обнаружили, что папа дышит и его последним самолетом вместе с другими ранеными отправили на большую землю из окружения. Потом ему повезло еще раз — одна из первых трепанаций черепа в Союзе прошла успешно.

После демобилизации А.И. Эпштейн вернулся в родной Харьков. 10 октября 1945 года, как раз в день своего двадцатитрехлетия. И уже на следующий день был в университете.
Секретарь по студенческим делам, немолодая (как ему тогда показалось) женщина весьма сурового вида сказала, что прием уже закончен. Но, когда Аркадий Исаакович уточнил, что он не поступать пришел, а восстанавливаться на учебу, все мигом изменилось – «Вы довоенный студент! Давайте Ваши документы. Я сейчас пойду у Ивану Николаевичу (ректор – Н. Олейник) и все будет в порядке». И действительно, через пару минут она вернулась с документами и резолюцией ректора о зачислениии на ІІ курс истфака
По воспоминаниям А.И. Эпштейна заботу о фронтовиках, внимание к себе они ощущали повседневно, а два раза в год – 23 февраля и 9 Мая – ректорат университета устраивал прием для инвалидов войны. За общий стол садилось человек 250 – от студента до профессора. Деньги (небольшие) выделял профком, что-то давал ректорат, что-то добывала инвалидная комиссия – был такой специализированный орган тогда. Стол был небогатый – по 150 грамм водки, бокал вина, винегрет (дежурное блюдо в то время) и несколько ломтиков колбасы. А дальше бери из буфета, что хочешь и что можешь . Но зато атмосфера царила предельно дружеская.
По традиции первую рюмку поднимали стоя и не чокоясь – «За тех, кто не дошел».
И еще был один дежурный тост того времени: «Выпьем за демобилизованных, чтоб никогда больше не мобилизовали!»

Печальная статистика: из 1200 добровольцев студбата возвратилось 10 человек и вообще, из поколения 1920-24 года рождения уцелело в войну лишь 3%.

Харьковчанами-ветеранами была издана в Харькове книжка, она называктся «Они сражались за Родину», так в этой книге есть три студбатовца, которые на момент издания были живы — это Аронов Матвей Исаакович, Эдельштейн Саул Адольфович и Эпштейн Аркадий Исаакович.
А в 2002 году пришла к Аркадию Исааковичу печальная весть — умер предпоследний из бойцов студенческого батальона, и он остался один – последний…

ТЕРНОВОЙ НИКОЛАЙ, выпускник 1-го факультета 1971г., студент А.И. Эпштейна посвятил Аркадию Исааковичу свои стихи.

БАТАЛЬОНЫ
Первым студенческим батальонам, ушедшим на войну

А над площадью стоят смех и шутки
И студенческие прибаутки,
А над площадью стоят плач и стоны –
Уходили на войну батальоны.
До свиданья, отчий дом, Харьков милый.
До свиданья, институт, наш родимый.
До свиданья, студбилет и зачетка, –
Здравствуй, воинский билет и пилотка.
И меня ты извини, недотрога,
Что уводит от тебя путь-дорога,
Впереди нас ждет судьбы неизвестность,
Впереди моей судьбы переменность.
Строем шли мы на вокзал вниз по горке:
«Эй, дружочек, сыпани мне махорки;
Что-то сердце мне щиплет тоскою,
Что-то грусть от друзей я не скрою».
На вокзале ожидали вагоны
Увозить на войну батальоны…
Город нас провожал всех с надеждой,
Что домой возвратимся с победой.

АРТНАЛЕТ
Аркадию Исааковичу Эпштейну, ветерану врйны, труда и ХАИ, бойцу первого студенческого батальона.

Артналет, артналет – все черно от разрывов.
Черный снег, черный дым, черный ворон кружит.
Мы к промерзшей земле прижимаемся телом,
Матом кроем врага – Бог, надеюсь, простит.
Мы к озябшей земле прижимаемся телом,
Матом кроем врага – Бог, конечно, простит.
Рядом грохнул снаряд, и земля содрогнулась –
Комья черной земли нам по спинам стучат.
Дружно с другом вдвоем мы к воронке рванулись –
В одну точку снаряды никогда не летят.
В ту же точку снаряды, говорят, не летят.
Через десять минут будет снова атака,
Будем черные цели в прицелах ловить;
А пока перекур, а пока передышка:
«Друг, Аркадий, дружище, оставь докурить».
А пока перекур и для нас передышка:
«Друг, Аркадий, ты слышишь? Оставь докурить».

Использованы воспоминания А.И. Эпштейна, С.М. Куделко, В.И. Безъязычного, Ж.С. Тростановского, А.А. Марьяновской, О.А.Федоренко, Л.И. Терновой.

Совершенно не помню объявления о начале войны. Хорошо только помню страшные бомбёжки и нашу пацанячу страсть к охоте за осколками от авиабомб, а становилось их всё больше и больше. Ими обменивались, ценились крупные. За два-три маленьких можно было выменять один, покрупнее. Хорошо помню, как однажды нашёл медный кусочек. Это считалось особой ценностью. От частого доставания из кармана кромки его стали блестящими.
Были самолёты, у которых бомбы появлялись сначала в горизонтальном положении, а через некоторое время наклонялись носом вниз, исчезали. Раздавался сильный свист, начинался жуткий момент ожидания взрыва. А были другие самолеты, их называли «штукасами». Они сами наклоняли нос вниз, и в таком положении сбрасывали бомбы. Свистела бомба, выл самолёт, кто этого не слышал, не знает, что такое страх. Во время бомбёжек люди прятались в «щелях». “Щели» это вырытый в земле окоп образная яма. С одного торца имеются ступеньки для входа. Сверху уложены бревна, доски и насыпан толстый слой земли. Наши щели были вырыты в глубине двора. В качестве брёвен и досок использовали ворота и заборы. Но папа никогда не соглашался прятаться в них. Мама не могла его уговорить. Он всегда говорил, что от прямого попадания ничто не спасёт.
Перед самой войной отец попал в железнодорожную больницу. Сделали операцию. Однажды, во время сильной бомбёжки он потерял сознание. Пришёл в себя на полу в луже своей крови. После вливания крови, отца выписали. Мама с моим старшим братом привели его домой

. В это же время начались взрывы без бомбёжек, взрывы, наводящие ужас. Взрывали заводы-гиганты. Гордость нашего города. И это было действительно страшно. Появилось чувство безысходности и обречённости. Запомнился взрыв электростанции, которая находилась на берегу харьковской речки недалеко от бывшего кинотеатра «Москва». Был поздний вечер. За столом сидел папа с дядей Колей, у которого была лошадь. Вдруг, грохнуло так, что стёкла чуть не повылетали. Спасли их, вероятно, кресты из наклеенной бумаги. Лампочка замигала, потом ярко, как на прощание, вспыхнула и погасла. Я выскочил во двор. Поразила абсолютная темнота. Если раньше светил на улице фонарь на столбе перед калиткой, светили застеклённые веранды, то теперь всё погасло. Весь город погрузился во тьму. Трамваи и троллейбусы, застигнутые врасплох, застыли на своих местах, все одновременно, как солдаты в строю, когда им дают команду «стой». После этого значительно усилились бомбёжки

. Готовилась сдача города противнику. На Плехановской улице в районе Аптекарского переулка построили баррикаду из мешков с землёй. На выходе Аптекарского переулка к Плехановской установили противотанковые ежи. Даже запомнил их конструкции. А видел их трёх типов. Клёпаные и сваренные. Но был и третий тип – это когда место пересечения трех стержней залито цементным раствором в виде шара. Стержни, как правило, массивный уголок.
Город покинули войска и власти. Народ начал грабить магазины, базы, пищевые предприятия. Тащили всё, что могло оказаться полезным в предстоящей неизвестности. Дядя Коля привёз нам половину коровьей туши и белый металлический бак с молоком. Тётя Шура принесла нам сахар белый и коричневый. Называли его паточный сахар. Брат принёс с опустевшей войсковой части сапоги. Странно, солдаты в основном в обмотках, а сапоги на складе были. Как потом выяснилось, сапоги почти все на одну ногу. Уже в условиях оккупации ребята искали пары и обменивались. Перед этим один солдат армянин, который часто заходил к нам до этого момента, притащил тюк табака. Это был ненарезанный табак, а целые листы, сложенные в аккуратные пачки и перемотанные бумажной лентой, как банковские купюры.

Пару лет назад, смешной случай рассказал мне художник Вилик Макрожицкий, чьи диорамы выставлены в Соколовском Музее и в Харьковском Историческом Музее. Направился он к мясокомбинату по Змиевской. Вдруг увидел строй солдат, которые шли и хохотали от души. Когда он увидел, почему они смеются, и сам не удержался. Идёт с мясокомбината Яша Акопян, и несёт выпотрошенную свиную тушу, которую надел на голову. Голова свиньи возвышалась над его головой.

К этому времени мама насушила мешок сухарей из чёрного хлеба, а мешок был сшит из маскировочной ткани. Из шпагата плели сеть, к которой пришивали лоскутки из маскировочной ткани. У людей осталась и ткань и шпагат. Во время оккупации эти вещи обменивались на продукты в окрестных сёлах. Называлось это “ходить на менку”.

А пока, Харьков, практически, без войск, без властей. Усилилась бомбёжка. Дошла до такой степени, что и отец согласился спуститься в щели. От разрывов бомб, казалось, вот-вот стенки щелей сомкнутся. Было очень страшно. Потом стало тихо. Тишина затянулась, а выходить боялись. Вдруг, услышали голос дворника дяди Васи: «Вылазьте, вже нимци прыйшли». Стало ещё страшней. Когда рискнули выскочить за «ворота» (их не было, использовали для строительства щелей) на Молочную улицу там увидели обоз. Лошади были необычные, с толстыми ногами, подстриженными короткими хвостами. Подводы металлические, колёса как на автомобиле, возле кучера рукоятка тормоза. На всех подводах лежали зелёные ящики. Двигались они от Змиевской (Гагарина) в сторону Плехановской. Как только первая подвода вышла на перекрёсток, слева, где находилась баррикада, открылся огонь. Кучера начали кричать «цурюк», но мне послышалось Сурик (моё имя). Весь в слезах я прибежал домой к маме. «Мама, откуда меня немцы знают?». Когда обоз остановился, во дворе появилось много немцев. Человек 15-20 жителей немцы собрали в углу двора. Там оказалась и наша семья, дед Андрей и бабушка Шура Меркель. Выставили часового. Это был белобрысый мальчик. Ресницы, брови, волосы всё было матово белым. Белым и блестящим был штык на его винтовке. Меня удивил этот штык. Я думал, что все штыки должны быть как наши, а тут кинжал.
Выяснив, кто понимает немецкий язык, старший из немцев объяснил деду Андрею, что нужно пойти на баррикаду и предложить защитникам сдаться. Сопротивление бесполезно. Если через полчаса сдача не произойдёт, огонь откроет миномёт. В помощники, может выбрать одного человека. Дед выбрал моего отца. Если вздумают убежать, всех заложников расстреляют. Курьёз произошёл, когда начали устанавливать миномёт на цветочной клумбочке перед домиком тёти Шуры Очкасовой. Она выскочила из своего дома с тряпкой и начала прогонять солдат с клумбы. Чем их только рассмешила, а сама оказалась среди заложников.
Дед Андрей и мой отец решили добираться до баррикады дворами. В первом же дворе оказались немцы. Дед Андрей объяснил, куда они направляются. Немцы поверили. Один, даже предложил им пистолет. Отец объяснил, что лучший пистолет для них это язык. При подходе к последнему двору, перед Плехановской, через забор увидели наши штыки. Отец сказал Андрею, что б он молчал. С криками «лазутчики» красноармейцы окружили их. Было предложение расстрелять!
Но… потом решили отвезти к комиссару. Комиссар находился на противоположной стороне. Плехановской. Стоял у калитки ворот за трёхэтажным домом. Этот дом и сейчас на месте. Кто такие? Спросил комиссар. Отец объяснил, что долго находились в щелях во время бомбёжки. Дети начали просить воду. Они взяли вёдра, и пошли к колонке набрать воды. Когда возвращались, во дворе оказались немцы. Решили направиться к баррикаде. Комиссар сказал, что б зашли во двор спрятались на ступеньках походного погреба и не высовывались. В этом дворе тоже были солдаты. Комиссар закурил. Отец подошёл и попросил папироску. Комиссар протянул портсигар и дал закурить. Отец сказал, что немцев там немного и если атаковать, можно двор освободить. Комиссар усмехнулся. Нас оставили не для освобождения, а для задержания. Беседуя с комиссаром, отец видел, как за его спиной солдаты перелазят через забор и уходят. Начался миномётный обстрел. Мины летели с нашего двора. Отец вернулся к погребу. Вдруг раздался выстрел. Когда отец и Андрей вышли на поверхность, комиссар лежал убитый. Похоже, что это был выстрел в спину. Возвращаться решили знакомым уже путём. Не доходя улицы Ганны, недалеко от аптеки услышали и увидели перестрелку. Со двора у аптеки наш красноармеец, подальше, через несколько домов, на противоположной стороне немец. С окон домов наблюдали люди. Немец ранил нашего солдата, и он перестал стрелять. Немец подбежал к нему, достал нож, разрезал рукав рубашки и пытался сделать перевязку. Увидев это, отец с Андреем подошли, вышли люди с близлежащих дворов. Образовалась небольшая толпа. Немец попросил йод. Люди указали на аптеку, он выбил дверь. Объяснил, что б они его перевязали, и ушёл.

Долго я не мог понять смысла в этой баррикаде, небольшой отряд с комиссаром. Наших войск в городе уже нет. И только в начале шестидесятых годов, слушая в ХАИ лекцию доцента Кошарновского, который в 1941 году был работником авиационного завода, ХАЗа, стало всё понятно после одной фразы. Немцы уже на Холодной Горе, а из ворот завода выезжали последние машины с оборудованием и документацией. После чего взорвали административный корпус, и рабочие прибрали территорию у проходной, собрали кучу мусора, а на вершину водрузили лопату и метлу! И этим показали, что отступали без паники!

А наши “парламентёры” со страхом приближались к дому. Вошли во двор со стороны аптекарского переулка. Тишина. Во дворе только немцы и много наших, уже пленных солдат. Оказалось, почти все в нашей квартире и успокаивают маму и тётю Шуру. Андрею немцы объяснили, что за ними был послан солдат, который вернулся и доложил, что они пришли таки на баррикаду. Поэтому заложников не расстреляли. Через некоторое время в дом зашёл немец с автоматом. Перед окном стоял письменный стол. Он начал вынимать ящики и переворачивать их. Содержимое сыпалось на пол. Сапогом переворачивал бумаги, карандаши и т.п. Поковырявшись, и не найдя ничего ценного, ушёл.

На вторую ночь немцы расположились по квартирам. У нас ночевали три повара и их начальник. После похода на баррикаду, отцу стало хуже, и он весь вечер находился в кровати. Я, брат и сестра лежали на полу в одном углу комнаты, повара в другом. Возле кровати стоял стол. За столом сидел немец, начальник поваров. На столе светила керосиновая лампа. Лежал серебряный, советский полтинник Немец обратил внимание на него и объяснил отцу, что он просит его в подарок. Отец кивнул в знак согласия. И вдруг, попросил маму подать ему пиджак. Почему он это сказал на армянском языке, он потом никак не мог объяснить. Пользовались всегда русским языком. И тут папа достал из кармана портсигар. Мама пришла в ужас. Дело в том, что этот чудесный целлулоидовый портсигар изготовил и подарил дядя Вася, папин друг. На крышке инкрустацией из цветного целлулоида изображён земной шар, красным СССР, чёрным Германия. С левой, немецкой стороны изображён ползущий с автоматом, в каске с рожками солдат. С правого нижнего угла кусок рукава шинели с изображением звёздочки и серпа и молота. Из рукава торчала дуля.
Немец обомлел, потом рассмеялся и что-то сказал солдату. Тот вышел и вернулся с чемоданом. Достав из чемодана курительную люльку, подарил её отцу. Люлька закрывалась металлической блестящей крышкой. На зелёном шнурке висели бусинки. До сих пор помню и этот портсигар, и эту люльку. Утром все уехали. Казалось всё хорошо, насколько можно сказать в создавшемся положении. Дело в том, что ту половину туши коровы, которую привёз нам дядя Коля, мама сложила в бочку, пересыпав куски солью. С уходом постояльцев, бочка почти опустела.
Украли!

ИЛЬИН Валерий, 5-й факультет, 1989 г. выпуска (г. Кременчуг, Украина)
Блок в фейсбуке ХАИ Forever https://www.facebook.com/groups/XAI8389/

Хаёвцы увековеченные на мемориале Вечной Славы в ХАИ:

Алёшичев А.П.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Бичуцкий М.М.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Гаража Н.С.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Дикань Н.Я.- студент ХАИ, 22 года, погиб в 1941г
Зайончик М.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1944г
Иващенко Ф.М.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Иваницкий А.А.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Кирпа Г.С.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Кивенсон И.В.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Коваль В.И.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Кравченко П.И.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Лысенко В.Ф.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Молчанов П.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Позынич Н.А.- студент ХАИ, 18 лет, погиб в 1941г
Брезман Б.М.- студент ХАИ, 21 год, погиб в 1941г
Резников А.М.- работник ХАИ, 28 лет, погиб в 1942г
Русинов Л.- студент ХАИ, 18 лет, погиб в 1941г
Рыков И.Е.- студент ХАИ, 21 год, погиб в 1941г
Сотников Л.П.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Стерин Б.С.- студент ХАИ, 18 лет, погиб в 1941г
Федоренко В.В.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Халфин В.А.- студент ХАИ, 18 лет, погиб в 1941г
Шройт П.Г.- студент ХАИ, 19 лет, погиб в 1941г
Руденко Л.- студентка ХАИ, 21 год, погибла в 1944г
Мовчин Л.- студент ХАИ, 21 лет, погиб в 1943г
Ломако Н.- студент ХАИ, 18 лет, погиб в 1942г
Луганский Б.- студент ХАИ, 20 лет, погиб в 1941г
Семак А.- сотрудник ХАИ, 34 года, погиб в 1941г
Мережко С.- сотрудник ХАИ, 42 года, погиб в 1941г
Райнберг Ян Людвигович -заведущий кафедрой военной и физической подготовки ХАИ, подполковник, 43 года, погиб в 1944г, Герой Советского Союза посмертно.

На территории нашего Национального аэрокосмического университета им. Н. Е. Жуковского «ХАИ» находится мемориал студентам, преподавателям и сотрудникам ХАИ, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.
В ХАИ этот мемориал называют «Чайка». Мемориал расположен на главной аллее, ведущей к радиотехническому корпусу.

Более 500 преподавателей и студентов ХАИ сражались на фронте, в боевых действиях участвовали разработанные в институте бомбардировщики.

В связи с оккупацией Харькова институт был эвакуирован в Казань и продолжал готовить специалистов для авиационной промышленности. В те годы студенты старших курсов направлялись на инженерные должности оборонных предприятий. Многие из них были награждены орденами и медалями за успехи в организации производства боевой техники.
В 1944 году, сразу после освобождения города, институт был возвращен в Харьков.

МУХА Владимир, 1-й факультет, 1972 г. выпуска. (г. Чернигов, Украина)

КИРЬЯНЧУК Александр, 4-й факультет, 2006 г. выпуска (г. Харьков. Украина)

2021 г.
Сегодня в ХАИ состоялся митинг ко Дню Победы!
К мемориалу памяти пришел единственный ветеран, всего их осталось трое…

КУШНАРЕНКО Александр, 3-й факультет, 1992 г. выпуска (Украина, г. Харьков)

ИСТОРИЯ ПОКОРЕНИЯ КОСМОСА В ЗАРИСОВКАХ

В видео использована песня «Звезда», которая записана студентами ХАИ Поспеловой Татьяной и Мирошниченко Алексеем , 3-й факультет ХАИ в студии Андрея Козина, 4-й фкультет.
Ими же и снят клип-посвящение всем, кто своими делами, а иногда и жизнью, открыл человечеству дорогу к звездам…

КОНОНЕНКО Олег, 4-й факультет, 1988 г. выпуска (Россия)

ТУПАЛО Геннадий, 2-ой факультет, 1952 г. выпуска (Украина, г. Харьков)