ПИСЬМО БУТУ

Как же написать о Вас, Евгений Николаевич, чтобы  Вы согласно улыбнулись, а не сказали: «Чушь, Клесова, чушь». Хочется, чтобы согласились. К сожалению, Вы уже не можете поспорить, как раньше, доводя самых горячих и настойчивых до красного каления…

На улице — конец семидесятых.  Он — даже на наших молодых лицах, в чувствах, в одеждах. Помните: мало музыки (только-только первые дискотеки), первые интересные передачи, редкие хорошие фильмы, редкие приезды известных артистов и много учебы. Но радости все равно хватает: мы ее извлекаем из всего, что попадается на глаза, периодически оттеняя это песнями под гитару, а особенно получалось под Градского «Как молоды мы были». Так хорошо, а тут песня красивая, серьезная очень, и, сдерживая сладкое томление, мы пели… Грудь щемило от ожиданий чего-то такого, и ты бросаешь незаметные взгляды на проходящих мимо симпатичных парней и ждешь: где же это «такое», ну где… Чувствую: вот, где-то рядом, а я все хожу, одинокая, хорошая, и что толку… Ведь должно же быть еще что-то?  Ну, да, любовь.  Но тебе семнадцать, и пока вроде… Это потом, после института, хотя… Да Бог ее знает… Нам по семнадцать, все чуть неприкаянные, уязвимы от своей тонкожопости, мечтательны, вдохновенны. Я думаю, так чувствовала себя золотая часть ХАИ. Потом, в перестройку, эти качества не окажут нам службу, многое будем сложным, но сейчас жизнь так прекрасна, что эти годы употребить только на учебу — это слишком по-советски…

Думаю, где-то так мы чувствовали до прихода в АЭТ. Каждый по-разному, но лично я — так… Допускаю, что и другие волновались не только об оценках.

Под таким внутренним соусом я нашла  АЭТ. Буду считать, что он тоже нашел меня, как каждого из нас.

АЭТ — это наш найденный алмаз. Мы нашли его для наполнения наших  душ. И, найдя его, каждый отшлифовывался, как получалось, но никто не стал хуже, никто не ушел, может, только в первые моменты, если напугала сцена. Бут знал, что хотел: создал необходимое давление, которое обеспечивалось интересом, сотрудничеством, дружбой, доверием, особой аурой. Он был стержнем, основой, самой большой частью этого Алмаза. И все срослось во мне. Вопросы мироощущения перестали меня волновать. Жизнь полностью меня устраивала. Никогда, ни разу не посещала меня мысль уйти или обидеться на что-то. Здесь было все, что необходимо для счастья. Во-первых, здесь были Вы, Евгений Николаевич. Вы были мне интересны с первого взгляда.

Вот первое мое впечатление от АЭТа. Запомнилось много поддерживающих и ободряющих улыбок, когда я из зала стала смотреть на носящегося (или метающегося, тоже подходит) по сцене человека.  Из зала он казался очень высоким. Худой, подвижный, нервный и стремительный. Он был возбужден, все делал быстро; казалось, ноги отставали от устремленного вперед туловища, а туловище не успевало за мыслями. Поэтому он переносился по сцене, наклоняясь чуть вперед. Ему явно хотелось видеть все с разных ракурсов, да еще одновременно. Вот он и рассекал пространство зала и сцены, выбрасывая ноги чуть вперед, и особенно это было мило наблюдать, когда он со сцены по ступенькам сбегал вниз. Я думаю, эта часть сцены его тормозила: скорость, очки, ЗТМ (затемнение), а тут — ступени. Поэтому он часто спрыгивал. Глаза горят, видно даже из-за очков. Прищуриваются, оценивая происходящее на сцене. Замер на секунду, ему явно не нравится что-то. Он бежит со сцены в зал, просит повторить. Взгляд из зала. Все следят за ним. Чувствуется, что у него здесь не только авторитет, это что-то побольше. Он кричит, он орет на какую-то танцующую девочку, что так нельзя делать… Ей, бедолажной, надо убрать живот и подтянуть задницу. Я с любопытством всматриваюсь в лицо этой девочки, на ее реакцию, как она собирается справляться с задачей по заднице. Но никто не обижается, подтягивают все, что висит, приподнимают головы и все довольны, все включены в процесс, собраны, значит это — норма. Шла репетиция. Шла репетиция в 417-й. И мне захотелось сюда, быстрей, хоть сейчас, под эту музыку, крики, взгляды, наставления, юморные подколки. Но  сразу появилось и чувство опасения (все помнят летающие ботинки, вон они рядом пробегают). Но это чувство не мешало, а способствовало, так сказать, гармонизации взаимоотношений. Догадывались, что нападения Бута надо было принимать с достоинством и смирением (у нас это получалось), а уж он-то уважал человека как вид. Вы цените достоинство, правда, Евгений Николаевич? Вы никого никогда не унизили. Были строги, требовательны, настойчивы, саркастически настроены, неубедительны иногда, но никого никогда не унизили. Вы ведь вверх нас тянули, только вверх. Вы создали необходимую атмосферу, чтобы мы почувствовали себя другими: умеющими понимать происходящее на сцене и в жизни, необходимыми друг другу и АЭТу, могущие что-то создавать, а не только потреблять.

Мы приобрели каркас нового светлого дома, который Вы предложили заполнять совместно. Это намного интересней, чем приходить в жесткие рамки отношений и правил. Вы верили во внутреннюю свободу и предложили нам жить в этой  свободе, только  объявив некоторые правила незыблемыми (каркас же нужен). Новый дом  под Вашим руководством мы обустраивали  с большим удовольствием.

Оторванные от родных, мы  вдруг (вдруг ли?) приобрели такой заменитель родному дому, что когда я приезжала в свою Клесовку, то родителям надо было терпеливо выслушать о каком-то театре, чтобы потом выпытывать сведения об учебе. Как же, девочка, может и институт бросить, и замуж выйти, что у нее теперь в голове. Думаю, я их огорчала этими разговорами. Бут, Бут, Бут… АЭТ, АЭТ, АЭТ… Но даже горячо их любя, я не могла не распространяться на всю катушку. Терпежа не было. Они правильно чувствовали, мои родители. Моя жизнь изменилась, и мне хотелось со всеми меня любящими поделиться этой радостью.

Да, вот еще. Уточню чуть-чуть. АЭТ не заменил нам родной  дом. Дом был уже мал для нас, и он редко дает детям свободу. Дома также не могло быть Калининых, Борцовых, Амелиных, Мюллеров, Кордюков, Дерезюков, Баловней, Резниковых, и многих других прекрасных девочек и мальчиков. А также Вас, Евгений Николаевич. АЭТ стал  необходимым и достаточным продолжением нашей юности. Но таким, после которого ноги становятся крепче, взгляд смелее, лицо разумней и по-хорошему нахальней. Впрочем, передать это трудно, разве что поэту или музыканту, да еще и пережившему это время (в смысле участвовавшему в этом процессе). Думаю, Женя Резников когда-нибудь засучит рукава, это ему просто некогда.

Что мы должны были вынести оттуда, из 417-й, что понять, чтобы сохранить в душе эту волну и распространяться, распространяться?… Как надо было выстраивать свою жизнь, чтобы не потерять тепло этих людей, не забыть, чем мы согревали друг друга и пройти по жизни с улыбкой, от которой светились на сцене наши лица. Рецептов нам не дали. Сложная это задача. Выводы каждый делал сам. Да мы и не задумывались, хорошо же было.

Как хватало у Вас трудоспособности, терпения, живого, неподдельного интереса к нам, к спектаклям, ко всему происходящему? Ну, надо же, спектакль военного летчика и поэта Антуана Сент-Экзюпери. Просто для нас, хаевцев и глубоко внутри поэтов. Вроде просто спектакль. А  работа над ними — лучше воспитателей. Теперь понятно, почему Вы выбрали этот спектакль. И это было  попадание в яблочко. Кто кроме Экзюпери мог так просто, как для детей, рассказать про любовь. Ненавязчиво, но по-философски. Почти по взрослому, но с детской непосредственностью. Ну, конечно, потому, что сами Вы были непосредственны, а значит естественны, наивны, натуральны, свежи, свободны и непривычно оригинальны. И  предложили нам, дали возможность говорить о любви вместе с Экзюпери, что нам еще надо было.  Ваша внутренняя свобода позволяла Вам заниматься математикой и театром, музыкой и всей жизнью с удовольствием и упоением. Даже посадка картошки окрашивалась колоритом вашей натуры. Вы с удовольствием брались за все, что подбрасывала жизнь. Это и есть то качество, которое следовало бы назвать умением жить. Получать удовольствие от процесса жизни, впитывать и понимать, переносить в реалии жизни простоту и глубину важных жизненных правил, не бояться жизни, без важного и гордого достоинства сносить все, предложенное судьбой и остаться самим собой – нашим горячо любимым Бутом Евгением Николаевичем.