КРИКУНЕНКО Николай, 1-й факультет, 1984 г. выпуска (Украина, Конотоп)

Крикуненко Николай ХАИРовно 40 лет тому назад, 
24 июня 1978 года,
сдав последний экзамен по химии за среднюю школу, совершил первый полет на планере,
собственноручно сделанном…
и почему-то вспоминаются слова из песни- 
«Ты помнишь, как все начиналось.
Все было впервые и вновь.
..»

Крикуненко Николай ХАИ

 КОЖУХОВ Валерий Дмитриевич, начальник ВЦ ХАИ, декан 6-го факультета

Кожухов В.Д. ХАИКУТЕРЬМА 

Рано утром возле дома
По тропинке вдоль забора
Кот Василий шел домой
С кошкой Муркою, женой.
Шли под ручку вместе с ней,
Возвращаясь из гостей.
Хорошо там погуляли -
День рожденья отмечали
У приятеля кота,
Что с соседнего двора.
Песни «мяу» поорали,
Вкусно ели, танцевали,
Молочком всё запивали
Кожухов В.Д. ХАИ
И серьёзно обсуждали -
Как коты б собак гоняли,
Если б были посмелей
Да немножечко дружней.
Васька сильно возмущался
И бранить собак принялся.
И идя к себе домой,
Аж поссорился с женой.
Мурка тихо говорит:
«В будке вон Барбос лежит.
Он услышит, осерчает,
Сам тебя он погоняет».
Кожухов В.Д. ХАИ
Только Васька расходился -
Толь на Мурку рассердился,
Иль на спящего Барбоса,
Что лежал и хрюкал носом…
В будке пес Барбос тот жил.
Он с котами не дружил,
Просто не любил котов,
Их гонять всегда готов.
Псу на нос кот наступил
И вдруг громко завопил:
«Шумел камыш, деревья гнулись…»
Аж соседи все проснулись…
Кожухов В.Д. ХАИ
Барбос сильно осерчал,
Очень громко зарычал
И глазами засверкал,
За котами побежал
Вдоль забора с громким лаем.
Те бежать -  куда не знают
Кожухов В.Д. ХАИ
И на дерево с разгона…
Там спала как раз ворона.
Кожухов В.Д. ХАИ
«Каррр» — ворона закричала,
На собаку вдруг упала.
Пес с испугу кувыркнулся,
На бычка он натолкнулся.
Кожухов В.Д. ХАИ
Бычок быстро побежал,
Спотыкнулся и упал.
И упал как раз на волка,
Что лежал и спал под ёлкой.
Кожухов В.Д. ХАИ
А на ёлочке игрушки -
Серпантины и хлопушки.
Все посыпалось на волка,
И посыпались иголки.
Волк, бедняжка испугался
И к куме – лисе помчался.
Кожухов В.Д. ХАИ
На ушах висят хлопушки.
Вместо глаз торчат игрушки -
Разноцветные шары,
Серпантин и конфетти.
Кожухов В.Д. ХАИ
Лиса кума не узнала,
Испугалась, побежала.
Догнала собаку,
Тяпнула за лапу.
Кожухов В.Д. ХАИ
Барбос пуще припускает,
Бычка быстро догоняет,
И за хвост его кусает.
И бычок быстрей спешит,
Боднуть волка норовит.
А волк мчится за лисицей,
Хочет с нею объясниться.
И вот так-то с перепугу
Быстро бегали по кругу.
Друг от друга убегая
И друг друга подгоняя.
Кожухов В.Д. ХАИ
Долго бегали, устали…
Игрушки с волка растеряли.
Лиса кума вдруг узнала,
Обнимала, целовала,
Крепко к сердцу прижимала,
Кожухов В.Д. ХАИ
Домой в гости зазывала,
Дома чаем угощала,
Пирожками и печеньем
И малиновым вареньем.
Кожухов В.Д. ХАИ
Успокоился бычок,
Нашел зелененький лужок,
Решил травку пощипать,
Никого не догонять.
Корову–маму увидал,
Её в нос поцеловал.
Мама обняла бычка,
Дала сыну молочка.
Кожухов В.Д. ХАИ
И ворона улетела
На трубу печную села.
«Каррр, вот это кутерьма!
На собаке я скакала,
Чуть на землю не упала».
Кожухов В.Д. ХАИ
И подумал пес Барбос:
«Да ведь я же умный пес.
И чего я испугался?
За бычком зачем гонялся?
То кот Васька виноват,
Взбудоражил всех зверят.
Кожухов В.Д. ХАИ
Что еще добавить тут.
Ах, какой он вор и плут.
Ах, какой он нехороший,
Рыжий кот с хитрющей рожей.
Слижет с молочка вершок,
Шмыг в сторонку и молчок.
Дескать, я тут ни при чём
С этим вашим молочком.
Кожухов В.Д. ХАИ
То попробует чуть кашки,
То откусит от колбаски.
То котлету украдет,
В общем, препаршивый кот.
Ничего, тебя поймаю,
Уши все пообрываю.
Будешь знать, как воровать
И хозяев обижать».
Кожухов В.Д. ХАИ
А кот Василий уж давно
В дом залез через окно.
Щекой трется о хозяйку
И мурлычет и поёт,
Что он самый лучший кот.
Ласковый, игривый
И вовсе не шкодливый.
Тут и кутерьме конец,
А кто слушал, молодец!
Кожухов В.Д. ХАИ

 НЕХОДА ВЛАДИМИР, 2-й факультет, 1971 г. выпуска (Украина, Харьков)

Нехода Владимир ХАИКТО и КАК «ОСВАИВАЛ» КРЫМ

Вместо предисловия.
То, что Вы прочтёте дальше, замышлялось, как небольшая сопроводиловка к десятку сохранившихся у меня старых чёрно-белых фотографий, связанных с пребыванием в Крыму нашей студенческой строительной бригады. Эти фотографии я обещал переслать моему сокурснику Володе Токареву.
Володя проделал колоссальную работу, за которую я хочу поблагодарить его от всех мотористов-выпускников 1971 года. Он собрал и обработал массу фото и видеоматериалов из нашей студенческой жизни и юбилейных встреч. И я надеюсь, что ещё многие увидят что-то новое от него к 50-летию нашего выпуска.
Так вот.
«Небольшая сопроводиловка» выросла — и я подумал, что она, может быть, будет интересна и другим моим однокашникам (и не только моего выпуска) и добавит несколько штрихов в пёстрый групповой портрет студентов ХАИ всех времён, а теперь уже, и народов.
С момента событий, о которых идёт речь, прошло почти 50 лет.
Возможно, что какие-то детали я передал не совсем точно. Пусть мне простят это живые фигуранты описанных событий и отнесутся ко всему с юмором, как, я уверен, поступил бы и один из них — наш ректор Николай Арсеньевич Масленников.

ХАИ, Рыбачье 1969 г.
Наш автокран, Форов В. (?), Нехода В., Воробьев Т. Рыбачье, декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
Наш автокран, Нехода В., Форов В.(?), Воробьев Т., Головченко В. (Камрад). Рыбачье, декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
Групповой портрет в интерьере. Верхняя ложа, слева направо: Пономарёв А., ??? (подскажите, кто помнит), Ардабьев И., Головченко В. (Камрад.) Партер: Виниченко Ю. (Виничио). Рыбачье, декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
Моржи или даже — Орлы. Слева направо: Сердюк В., Ардабьев И., Калугин В., Нехода В. Рыбачье, декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
В районе поселка Новый Свет. Царская тропа. (воскресный поход). Слева направо: Воробьёв Т., наша воспитатель. Декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
В районе поселка Новый Свет. Царская тропа. Декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
В районе поселка Новый Свет и Грота Шаляпина. (воскресный поход). Слева направо: Наша воспитатель, Воробьев Т. Декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье 1969 г.
В районе поселка Новый Свет. Царский пляж. (воскресный поход). Слева направо Наша воспитатель, Воробьев Т. Декабрь 1969 г.
ХАИ . Рыбачье, 1969 г.
В районе поселка Новый Свет. Царский пляж. (воскресный поход). Слева направо Наша воспитатель, Воробьев Т. Декабрь 1969 г.
ХАИ, Рыбачье, 1969 г.
В районе поселка Новый Свет. Царский пляж. (воскресный поход). Слева направо Наша воспитатель, Воробьев Т. Декабрь 1969 г.
Нехода Владимир ХАИ
В районе грота Шаляпина. Нехода В. Лето 1970 г.

В конце ноября 1969 г. наш 5-й курс 2-го факультета прервал занятия и отправился на месяц на стройки ХАИ.
В те годы институт интенсивно расширялся и строился, и студенты были основной ударной строительной мощью.
Начало моей «строительной карьеры» связано с работой в бригаде каменщиков на спорткорпусе летом 1966 г. под присмотром и руководством, на первых порах, далеко уже немолодого, опытного «инструктора» Володи — бывшего зэка-строителя Комсомольска-на-Амуре, отсидевшего немалый срок по какой-то (с его слов) «политической статье», который и отбирал нас в бригаду, а «непригодных» — отправлял в подсобники.
От него мы — зелёные пацаны впервые услышали, что на ударных комсомольских стройках тех времён работали в подавляющем большинстве зэки, а не комсомольцы-добровольцы, как нам показывали в кино, и ещё много чего нового для нас. И не поверили ему. И посмеялись, считая, что это – просто трёп и фантазии подвыпившего человека. А он смотрел на нас – самоуверенных, молодых, не видевших жизни, дурачков с горечью и сожалением.
Работа студентов на стройках в ХАИ практиковалось не только летом.
В этот раз примерно 2 десятка студентов из разных групп на добровольных началах сколотили в бригаду, которая зимой поехала работать в Крым (в пос. Рыбачий), в институтский спортлагерь.
Многие ребята рассчитывали за время стройки подогнать свои дела с курсовыми (и т. п.) и предпочли остаться в Харькове.
Мы с товарищем из моей группы — Тимофеем (Тимом) Воробьёвым (из Симферополя), с которым не раз бывали в Крыму летом (дикарями, с палатками), сообразили, что ни черта мы не подгоним, и, чтобы не комплексовать и не мучиться, глядя на других, сидящих по вечерам за чертежами и расчётами, решили поехать в Рыбачий, а укоры совести (по этому поводу) оставить в Харькове.
Как позже оказалось, вся наша крымская бригада состояла из таких же, примерно, шалопаев, рассудивших так же, как и мы.
Из нашей группы в бригаде были еще Саша Пономарёв и, по-моему, Витя Форов (возможно, других я не запомнил).
В Рыбачьем в конце ноября и в декабре оказалось не очень-то уютно. Нас поселили в только что законченный сырой, бетонный летний корпус, в котором вообще (или, по крайней мере, на то время) отсутствовало отопление.
Кое-кому из наших повезло — в паре комнат (на 2-3 человека), от живших там до нас строителей, остались самодельные электрические обогреватели-«козлы» (асбестовые трубы на ножках с намотанной на них проволокой из нихрома).
Остальные, невезучие — «безкозловые», накупили в местном магазине спиралей для электроплитки, намотали их на кирпичи и пробовали так греть свои комнаты. Но толку было мало. Спирали почему-то всё время перегорали пока мы были на работе. Постели от сырости были почти мокрые (а наша комната ещё и смотрела на север, и не видела солнца вообще). В итоге — мы плюнули на спирали и решили спать не раздеваясь. Одежду по вечерам кое-как подсушивали в комнатах у счастливых обладателей «козлов», совмещая сушку с преферансом.
К нам, в качестве воспитателя, была приставлена молодая преподавательница со спорткафедры. К сожалению, её фамилию я забыл ( мне кажется, что речь идет о Золочевской Людмиле Ивановне — примечание Олейник Н.). Ей выделили отдельную комнату с «козлом». Она гуляла по окрестности, собирая камешки и гербарии, и особенно в наши дела не вмешивалась.
С нашим приездом в лагере появились и местные люди, наперебой предлагавшие на пробу свое вино с перспективой продажи. Мы (двадцать студентов ХАИ — потенциально пьющих, а в этом они не сомневались) в мертвый сезон, без отдыхающих, представляли для них почти Клондайк на целый месяц или, по крайней мере, пока хватило бы у нас денег. Вино было, по-моему, — полтинник за литр.
И дальше процесс пошёл. Конкуренция была большая, так что цена даже несколько упала.
Нашей задачей было строительство очистных сооружений, а конкретнее и проще — канализационного отстойника — «стратегически важного объекта», в балке (или овраге), на западной окраине Рыбачьего.
Объект — комплекс очистных сооружений — был действительно важный (кроме шуток), поскольку без него не мог быть запущен в эксплуатацию даже первый построенный корпус, не говоря уже о какой-то перспективе развития лагеря ХАИ, да и посёлка — тоже. Задача ставилась соорудить его за несколько зимних месяцев – к началу летнего сезона. Правда, об том я узнал из публикаций других хаёвцев на сайте неформальных историй о ХАИ и хаевцах www.aoleynik.info только недавно — уже после написания этих воспоминаний.
Но вернёмся к нашему объекту.
В балке «почему-то» оказалось болотистое дно и нам велено было сначала загатить его крупными камнями, затем из таких же камней насыпать дамбу, по верху забетонировать и сделать какую-то кладку, а потом образовавшийся как бы бассейн, засыпать галькой или щебнем и соорудить таким образом основу для отстойника.
Замысел был великолепный, но чёртово болото глотало все камни, которые мы в него валили. И чёрт бы с ними, если бы их нам кто-то привозил (раз!) и самосвал вываливал камни прямо в болото (два!). Но ни того, ни другого в гениальном замысле не было.
Нам — почти дармовой рабсиле для какой-то строительно-монтажной конторы, просто дали трактор с прицепом. Мы лазили по холмам и полям в окрестности, собирали и грузили разбросанные валуны вручную и, так же вручную, валили в болото. За день успевали завалить пару прицепов. Когда приходили утром следующего дня, то от камней не было и следа. Все пожирал плывун.
Так продолжалось какое-то время, пока, наконец-то, не образовалась дамба. Потом началась такая же каторга с галькой и щебнем.
В общем — веселая работа и плюс ещё «комфортное» жилье со всеми удобствами (включая умывальники, душ и столовку) на свежем воздухе.
На улице в это время так: до плюс 5…7 градусов днем — на солнце (если оно есть), на море-шторм, ветер, иногда — дождь, а иногда — солнце.
В корпусе, где мы ночевали, еще холоднее, но без дождя.
Так что местное вино было очень кстати. И согревало, и поднимало настроение. И, в общем-то, мы не скучали, пока не закончились деньги.
Но выход из положения быстро нашли.
И даже два.
Первый заключался в том (кто-то обнаружил), что сильный штормовой прибой периодически выбрасывает на пляж возле причала монеты. И не какие-то античные, а натуральные советские, которые романтичные особы из отдыхающих набросали в море с катеров и причала уже после денежной реформы 1961 года, как залог — побывать здесь ещё когда-то.
Так что, если пробежаться между двумя ударами волны, то можно было успеть найти что-нибудь. И если немного побегать, то собрать на литр — вполне реальная перспектива для каждого. Этой «нумизматикой» все и занялись. Правда, со временем улов стал падать, и возникла ещё одна проблема. Не все пятаки, гривенники, пятнадцати и двадцати копеечки сохранили в море тот первозданный вид, в котором их отчеканил монетный двор СССР в славном городе Ленинграде. Особенно — пятаки. Приходилось отдирать с них зелёный налёт и начищать песком (за неимением других шлифовальных средств). И хотя получалось, на наш взгляд, неплохо, всё равно — эту валюту принимали неохотно и не все продавцы вина, хотя Госбанк СССР никаких ограничений в этом смысле не вводил.
Новую проблему решили так. Нашли деда-продавца, который плохо видел и достоинство копеечных денег оценивал больше на ощупь — по размеру монет.
Второй выход заключался в том, что мы, еще задолго до умников Чука и Гека (Чубайса с Гайдаром), организовали бартер и толкали в обмен на вино, подлежавшие бессмысленному и экономически никак неоправданному (даже преступному, с нашей точки зрения) списанию, б/ушные строительные фуфайки.
Этим занимались централизовано.
Дело в том, что, как было тогда положено, мы избрали комсорга бригады — Юру Винниченко (студенческая кличка — «Виничио» — видимо, из-за какого-то сходства с итальянцами, а точнее, с римлянами — ещё теми).
В его обязанности входило вести среди нас воспитательную работу и выпускать стенгазету, а по совместительству он занимался и бартером.
Установились стабильные экономические связи с местным населением на бартерно-нумизматической основе.
Вторым важным лицом (а, может, даже — первым) в нашей иерархии был Игорь Ардабьев. По-моему, он числился профоргом нашей компании (т.е. профсоюзным боссом, по-нынешнему), но и завхозом, и снабженцем — одновременно. Главной его задачей было снабжать нас продуктами. Он, с водилой на железном, ржавом, бессмертном УАЗике-микроавтобусе*), возил откуда-то продукты на кухню, где работали две местные женщины, закупал хлеб в местном магазине, ну и, по мере возможности, помогал Виничио по части бартера.
Так что быт у нас был налажен неплохо, да и стенгазета выпускалась регулярно.
Помню некоторые «публикации в газете».
Например:
«Сегодня завалили в болото 5 тонн камней! Завтра завалим ещё больше, и пусть оно ими задавится!»
Или другое подобное:
«Вчера засыпали два прицепа гальки! Молодцы! Как пьём, так и работаем!!!»
Именно этот выпуск нашего «СМИ» и увидел на стенке летней столовки под навесом, где мы кормились, приехавший к нам в конце срока ректор ХАИ Масленников Н.А.
Но об этом немножко позже. Пока скажу, что «передовицу» Николай Арсеньевич с серьёзным выражением лица внимательно прочёл, к чему мы были совсем не готовы, т.к. появился он неожиданно, и мы не успели содрать со стены своё «СМИ». Но, вопреки нашим ожиданиям, «публикацию» воспринял спокойно и никак на неё не отреагировал.
Так вот.
Ещё немного — о нашей жизни в Рыбачьем и ещё кое о чём, а потом — о приезде Николая Арсеньевича.
О работе я уже сказал почти всё, т.к. большим разнообразием она не отличалась.
По части досуга, в основном, то же.
Длинные вечера убивали за преферансом и гитарой: «Потянуло! По-о-тянуло-о-о-о холодком осенних писем…» или «Я — старый сказочник, я знаю много сказок…». И ещё многое другое… Многие песни того времени — Кукина, Клячкина, Кима (я не говорю уже о Высоцком) и других — отпечатались в памяти, наверное, навсегда.
В обиходе была гитара Тима Воробьёва, на которой, кроме него, зная с полдесятка дежурных аккордов, бренчали и другие понемногу — кто как умел, в том числе и я.
Профессионально на гитаре играл только Форов Виталий — из нашей группы. Я помню, в Харькове у него была чешская концертная гитара, которую он купил с рук больше чем за 200р. (по тем временам – сумасшедшая для студента сумма). Ради этого он долго копил деньги и свёз на харьковскую «толкучку», на Новожаново, свой новый шерстяной спортивный костюм — голубую «олимпийку», подаренный ему к какой-то дате кем-то из родственников.
И ещё Виталий бил стэп. На гитару и стэп он тратил уйму времени и был, можно сказать, одержим и тем и другим. В общежитии ХАИ ему как-то удалось «заарендовать» каптёрку, предназначавшуюся для мусорного бака на этаже (видимо, в обмен на обязательство убирать этаж), где он отрабатывал технику игры на гитаре.
Стэп — отбивал на лестничной площадке между этажами (т.к. в каптёрке негде было развернуться). Преимущественно — в позднее вечернее или в ночное время, когда по лестнице никто не шнырял. Проделывать это в комнате было немыслимо. Гитару – так-сяк…, а чечётку, я думаю, ни один нормальный долго бы не вынес. И даже на лестнице ему приходилось выступать в кедах, чтобы не раздражать никого стуком.
Нужно сказать ещё, что всё это он делал для души и не любил никому демонстрировать. Собственно, его игру на гитаре мне пришлось услышать только раз — в день покупки самой гитары. Виталий был на седьмом небе от счастья. Я попался ему случайно. В каптёрке по моей инициативе мы скромно обмыли покупку популярным тогда «биомицином»**) , и я персонально был удостоен концерта.
Второй раз он был осчастливлен, когда через кого-то (скорее всего, через уборщиц), окольными путями получил возможность подпольно несколько раз «постучать» в жёстких штиблетах на настоящей деревянной сцене — в пустом, закрытом актовом зале с хорошей акустикой. Для этого он приходил в зал рано утром, перед уборкой. Потом, по-моему, там репетировала наши КВН-щики.
Официально получить разрешение он не мог. Во-первых, парень был скромный до застенчивости. А, во-вторых, кому нужен был странный гитарист-чечёточник, который не стремился выступать на публике?
Конечно, свою драгоценную гитару в Рыбачий он не привёз, оставив её кому-то на хранение в Харькове.
Ещё кто-то из наших захватил в Рыбачий «Спидолу». По вечерам иногда мы слушали сквозь шум и треск полузаглушенные «вражеские» радиоголоса, которые из Турции, как нам казалось, должны были бы пробиваться лучше, и румынскую «…музыку ушварэ-программу ля-популярэ.…» (была такая).
Хотя, были и ещё некоторые светлые моменты.
Например, футбол.
Мы договорились с местными ребятами о матче на местном футбольном поле. В один из солнечных дней он состоялся.

Это был день большого футбола.

Приз, конечно, был всё тот же — местный продукт из винограда.
Выиграл ХАИ, 2-й фак.
Коренным футболистам и группе их поддержки (фанам) это не понравилось, и в финале матча возник небольшой мордобой. В основном досталось нашему центровому — Валере Головченко (студенческая кличка-«Камрад»), т.к. именно он, редиска, играл лучше всех и забил победный гол.
Камраду поставили фингал под правый глаз. Правда, потом все полюбовно пришли к консенсусу и принялись за приз. А местные — в порядке компенсации нанесённого телесного повреждения — СУЩЕСТВЕННО-О-О увеличили призовой фонд.
В ситуации с фингалом очень помогла наша воспитатель со спорткафедры. Она сделала на глаз Камраду какую-то примочку из трав и это здорово подействовало. Правда, после раздела призового фонда и примочки на глаз, Валера уютно устроился на ночлег в тёплой комнате воспитателя и нам пришлось транспортировать его на своё место. На это он, открыв здоровый и не такой уж пьяный глаз, отреагировал лаконично — одним словом: «Козлы!».
День большого футбола запомнился ещё одним небольшим эпизодом. Перед корпусом, над откосом, на ночь ставили наш автокран (на базе не-то МАЗа, не-то КРАЗа) с длинной стрелой и с просторной водительской кабиной. Нам уже давно казалось, что спать в ней было бы не хуже, чем в сырой комнате. И в этот день, после празднования футбольной победы, мы, по-моему, с Тимом Воробьёвым, решили освоить новое место (так не хотелось в сырую, холодную ночлежку). Но водительская кабина оказалась запертой на замок и нас, почему-то, понесло в совершенно непригодную, но открытую, кабину крановщика, где не было места и одному.
Мы начали шевелить какие-то рукоятки и рычаги, торчавшие и мешавшие со всех сторон, и, видимо, спустили с тормоза или фиксатора тяжеленный блок кранового крюка, зачаленного стропами за передний бампер и подтянутого, как положено, в транспортном положении. Освобожденный блок совершил сложное движение маятника и свободно падающего тела одновременно, и полетел с грохотом с откоса, разматывая тросы с барабанов и запутывая их.
Мы вовремя ретировались, а утром издалека наблюдали как крановщик, безбожно матерясь, распутывал этот клубок.

И ещё запомнилась поездка в Ялту.

Втроем — с Воробьёвым Тимом и еще с кем-то (а кто был третий — уже точно не помню, кажется-Сердюк Виталий) — в воскресный день, когда у нас ещё имелись кое-какие деньги, мы отправились на автобусе в Ялту погулять.
День (в Ялте) был тёплый и солнечный. На набережной — просторно, без летней толчеи.
Море — синее, в отличие от свинцового — в Рыбачьем. Чайки.
Бесцельно шарахаясь по набережной, мы добрели до ресторана-поплавка. Он назывался, по-моему, «Прибой» (позже приходилось бывать в нём, уже после ХАИ, но название забылось).
План был — посидеть в этом тёплом кабачке над морем, хотя бы скромно (а в те времена, в Харькове, студенту с 5-ю рублями в кармане можно было в складчину маленьким коллективом сходить в «Центральный» или в «Интурист»).
Но когда мы оценили наш общий ресурс, оказалось, что его на всех не хватит. У кого-то возникла идея: бросить на пальцах — кому пойти, а потом он двум другим (кому не повезёт) расскажет что почём, и будем трепаться на зависть всем, что погуляли в кабаке, в Ялте, всей компанией.
Всё же, поразмыслив, решили, что идея — сомнительная. Вместо этого Тим Воробьёв, как крымчанин и знаток местных условий, предложил альтернативу: пойти на Ялтинский базар, где продавали в то время вино из бочек по ценам — как в Рыбачьем, а шашлыки, в полметра длиной, — за полтинник.
К тому же, продавцов, как и разновидностей (не скажу – сортов) вина, в разных углах базара было – прорва. И они охотно, но понемногу давали пробовать вино потенциальным покупателям бесплатно.
Там мы и провели остаток дня, чередуя шашлыки, дегустацию (в разных точках базара, чтобы не вызвать подозрений) и мелкую закупку вина, а вечером сытые и навеселе на остатки денег купили билеты на автобус и покатили в Рыбачий, ничуть не жалея о «Прибое» (или как его там?).
Ещё, по выходным мы выбирались куда-нибудь — подальше от довольно унылого зимой Рыбачьего, в район Судака и Нового Света.
Один раз, в солнечный, но очень ветреный и штормовой день, устроили купание в море. Вода была, кажется, градусов 7. Какой, с позволения сказать, «кайф» мы от этого получили — можно примерно представить по фотографии (особенно по сведённому судорогой лицу Игоря Ардабьева; он – второй слева). Одно могу сказать точно: моржей из нас не получилось — больше на это не потянуло.
В общем — развлекались, как могли.
Кое-что сохранилось на уцелевших фотографиях, включая и «моржевание», и другие воскресные развлечения (см. фото).

Под конец нашего срока в Рыбачий внезапно приехал ректор ХАИ Н.А.Масленников.

Ещё до встречи с нами он посмотрел на то, что мы успели сделать, и остался доволен. Видимо, поэтому так сдержано отнесся к «передовице» в нашем «СМИ».
Все собрались под навесом-столовкой, где он сначала выслушал отчёты воспитателя и комсорга Виничио. Задал им несколько вопросов. В частности, какие отношения с местными?
Виничио ответил, что с местными у нас контакт налажен, и народ подтвердил это заметным оживлением и одобрительным гулом.
Затем Николай Арсеньевич выступил перед нами. Очень эмоционально и искренне поблагодарил за проделанную работу. Назвал нас Корчагинцами и лучшей бригадой из всех, кто в то время был на стройках (при этом мы очень сильно себя зауважали), а потом, неожиданно, попросил остаться и поработать ещё дней 10-12, чтобы закончить начатое нами.
Это, конечно, большой радости у нас не вызвало, но он пообещал отдельно для нашей бригады сдвинуть сроки сессии.
Правда, потом о сдвиге забылось, да и никто из нас не обращался за льготами.
Все как-то выкрутились и без сдвига.
К 5-му курсу уже научились и привыкли осваивать любой предмет (кроме, конечно, «газухи» — газовой динамики и ещё пары-тройки, ей подобных) за три-четыре дня перед экзаменом. Лишь бы иметь или добыть хороший конспект, а лучше — не один. Из нескольких, как правило, получалась хорошая сборка.
В критических ситуациях выручали и коллективно приготовленные «бомбы», которые кочевали из группы в группу, дополнялись и восстанавливались по мере использования и износа.
Правда, для бомб требовалась «пиджачная» погода, поскольку «бомболюки» — большие, по формату бомб карманы из пришитых к подкладке пиджака носовых платков — можно было соорудить только в сочетании с пиджаком. Зимой с этим не было проблем, а вот летом — многое зависело от погоды, т.к. бюджет тогдашнего студента не позволял завести какой-нибудь летний, например – белый, «блайзер». Но это уже — отдельная большая тема….
Немного беспокоили, конечно, и запущенные курсовые, и предстоявший вынужденный пропуск занятий (больше 10 дней) в самом конце семестра, но это всё было где-то так далеко, в Харькове и больших переживаний не вызывало.
Правда, надоели уже и сырость, и холод, но главная проблема была не в этом и не в близкой сессии, а в отсутствии наличных денег на личных текущих счетах, т.е. в карманах, — ибо возможности бартера и нумизматики к тому времени были почти исчерпаны — никто ведь не рассчитывал на дополнительный срок.
Об этом сказали Николаю Арсеньевичу, и он предложил завтра же телеграфом перевести нам стипендию, на что все дружно завозражали, т.к. понимали, что до Харькова она большей частью не доедет.
Но тогда что?!
Материальная помощь… и телеграфом!
Он сказал:
«Будет! Но — небольшая, т. к. вас много».
Но завтра!
И телеграфом!
И, действительно, на второй день телеграфным переводом мы получили по 15 (или 20 р. – точно не помню) на студенческую душу.
Вообще, Масленников Н.А. был человек слова.
Я думаю,  он очень много сделал для ХАИ. Особенно для расширения институтской базы. Иногда, может быть,  и в ущерб (но, на мой взгляд, лишь с формальной точки зрения) учебному процессу, что и послужило, как помнится, поводом для интриг в отношении его и отстранения от должности ректора…

В этой связи хочется сказать, что я, как, наверное, и многие выпускники наших лет, поддерживаю идею – установить Н.А. Масленникову мемориальную доску на стене центрального корпуса ХАИ (хотя бы!) и обращение по этому поводу к нынешнему руководству института, о котором я читал на странице Масленников Н.А. на сайте неформальных историй о ХАИ и хаевцах www.aoleynik.info.

В конце он спросил, какие ещё есть проблемы.
И тут Виничио выдал!!!
Он сказал, что хлеб мы покупаем в магазине за наличные (и это была правда). И, дескать, пока придёт помощь… То да сё… А хлеб нужно покупать…
На что Николай Арсеньевич понимающе кивнул, достал бумажник, из него — два червонца и спросил: «На пару дней достаточно?»
И тут со стороны Виничио последовала многозначительная пауза…
От неожиданной ситуации повисла гробовая тишина… Мы готовы были провалиться сквозь землю…
После этого к двум червонцам присоединился ещё один…
Позже, когда все наехали на Виничио за проделанный трюк, он резонно заметил, что «…старался для вас-дураков…» и добавил, что червонцев там ещё оставалось много, чего нам не видно было  издалека… Это немного остудило бригаду.
Дело в том, что хлеб стоил тогда меньше 20 коп. за буханку.
Хлеб мы закупили, а на «сдачу» — две 20-литровые канистры вина. И ещё что-то осталось на потом.
Народ постепенно успокоился. Виничио простили и даже больше того…
А потом ещё долго и искренне произносили тосты за здоровье нашего ректора.
Доверие мы оправдали.
Свою часть работы над «стратегически важным объектом» (канализационным отстойником) закончили.
Пора было собираться в Харьков.

Как мы покидали Рыбачье.
(«…расстаял в тумане посёлок Рыбачье….»)

По поводу отъезда решили устроить прощальный ужин-банкет.
В основном стол должны были обеспечить повара, но главные топливные компоненты нужно было закупить.
За нашу работу полагалась оплата. После вычетов за питание суммы заработков ожидались скромные — даже по советским меркам. Поэтому официально в какое-то симферопольское СМУ (строительно-монтажное управление) оформили на работу всего трёх человек, чтобы не таскаться в это СМУ всей оравой (так нам объяснили), а на самом деле, я думаю, по другим причинам. Великих комбинаторов в разных СМУ и тогда уже хватало. В числе трёх оказались: Витя Калугин (по кличке «Тыча»), я и ещё кто-то третий — не помню кто.
Мы должны были поехать в Симферополь, получить деньги в кассе СМУ и разделить между всеми в бригаде. Попутно нам поручили и закупку главных компонентов для банкета: водки, вина, пива и чего-то из закуски.
В день ужина-банкета, пораньше утром, наш водитель повез нас в Симферополь на бессмертном железном УАЗике.
Одеты мы были легко, в какие-то строительные куртки, поскольку на побережье держалась хоть и небольшая, но всё же плюсовая температура. Хотя, вообще-то, тёплой одежды у нас и не было, кроме зимней куртки авиатехника у Вити Калугина (в которой он — на фотографии, в день купания в море), но была ли она на нем в день поездки – трудно сказать. А железный УАЗик, казалось, состоял из одних щелей и продувался капитально, как аэродинамическая труба.
На перевале мы поняли, что дали маху. И в Симферополе оказалось минус пять, а в СМУ сказали, что деньги будут только к концу дня. В итоге – перспектива: ожидать в соседнем со СМУ дворе в промёрзшем УАЗике, целый день.
Наш водитель всё время бегал по магазинам в поисках чего-то.
Чтобы не замёрзнуть, мы попросили его оставить включённый двигатель. Он согласился. Показал, как заводить на холоде и прочее, оставил ключи и ушёл на поиски чего-то.
Какое-то время движок нас согревал. Но вскоре сидеть на железных лавках вдоль бортов УАЗика всё равно стало холодно. Хотя мы и грелись, по очереди, на месте водителя, где было потеплее, но калории иссякли (выехали рано, слегка перекусив). Да и мы проголодались.
Послали гонца в ближайший гастроном. Купили бутылку водки, по бутылке пива на брата, золотистую копчёную скумбрию (одну, но большую!) и хлеб (полбуханки!). Это и плюс — заведённый движок помогли продержаться ещё какое-то время. Но постепенно согревающий эффект пошел на убыль, и мы совершили ошибку: сделали дубль — повторили в точности весь первый наш набор из гастронома.
В то время Теория Лигрилы ещё не пошла в широкие массы, а подобный эксперимент при таких же начальных условиях ранее нами не проводился. Получился перебор в лигрилах (литр х градус на рыло).
Первым проявлением и следствием совершённой ошибки, лично у меня, явилось неудержимое желание порулить УАЗиком.
Дело в том, что я с детства испытывал тягу к машинам, мотоциклам, мотороллерам, а возможности порулить были ограниченные. Греясь на месте водителя, я решил сделать пару кругов по просторному двору. Как и положено, несколько раз заглох, но потом поехал. И тут захотелось на широкий простор улицы. Я уже направился к выезду со двора, но, к счастью, опять заглох и пока пытался завести мотор, откуда ни возьмись, появился наш водитель.
Водитель оказался на редкость миролюбивым. А возможно, ему — нормальному, уже не очень молодому человеку и в голову не пришло, что я нацелился на улицу. Он даже не матерился. Пожурил нас идиотов, загнал машину в угол двора, забрал ключи и опять ушёл куда-то.
Дальнейшее помнилось смутно. Наконец-то мы дождались денег. Много раз у кассы, где никого не было кроме нас, мы пересчитывали их: несколько сотен рублевыми и трёхрублёвыми бумажками (как будто деньги мы получали не в СМУ, а от какого-то нищего на паперти).
Купюры, почему-то, рассыпались по полу коридора и их разносил сквозняк, а сумма получалась каждый раз новая, сколько бы мы её не пересчитывали.
Сначала мы довели кассиршу до белого каления, а потом и до истерики. Но не могли же мы просто так, с бухты-барахты, взять и порасписываться в ведомости!!! Ведь деньги – коллективные, и мы должны были всё досконально проверить!!!
Мы никак не могли ей это втолковать!!!
В конце — концов помог наш водитель. Ему мы доверяли.
Как закупали компоненты для банкета — не мог вспомнить никто. Наверное, опять выручил тот же водитель. Наконец мы поехали.
Сознание и память начали работать, когда у нас появился груз и ответственность за него.
Дело в том, что груз был в основном в стеклянной таре – бутылки со спиртным, банки с икрой заморской (кабачковой) и т.п., а ни у нас, ни в железной будке УАЗика, не было ничего, куда бы можно было это безопасно сложить. Полиэтиленовые кульки, к счастью для человечества или для СССР, в те времена ещё не существовали. Оставалось только рассовать всё в куртки, штанины брюк, часть держать в охапку, а ещё часть прижать ногами к полу между какими-то покрышками.
Дорога была извилистая. И, как ни старался водитель ехать плавно, понимая ситуацию и наше состояние, штормило нас прилично. Иногда смывало с лавок, но бутылки и банки мы держали мёртвой хваткой. Забегая вперед, скажу, что весь груз мы доставили без потерь.
Поначалу холод донимал не сильно. Но самое неприятное было впереди.
На перевале вдруг заглох двигатель. Полетела катушка зажигания, и мы застряли надолго. Пока водитель выяснял причину, мы пытались чем-то помогать, но толку от нас было мало. Потом он вышел на дорогу, голосовал, останавливал какие-то машины, о чём-то договаривался. Нам оставалось только ждать в будке УАЗика в обнимку с банками и бутылками. Было уже совсем темно. Сколько часов мы проторчали на перевале — никто не соображал. Было холодно. Зуб на зуб не попадал. Задубели, как мумии, но головы не прояснялись, а, наоборот, от холода еще больше отупели.
Наконец, наверное, кто-то подвез катушку, и мы вскоре поехали. Опять мотало в тёмной железной будке, но мы держали всё мертво, поскольку руки на холоде уже не сильно разгибались.
Когда приехали в лагерь, в Рыбачье — трудно сказать. Была, если не ночь, то очень поздний вечер. Нас встретили разъярённые соплеменники, но, увидев замёрзших,посиневших, скрюченных и окостеневших, но мёртво державших драгоценный груз, и узнав от того же водителя (больше никто связно говорить не мог) — почему нас так долго не было, остыли.
Труднее всего было с Витей Калугиным. Он спал, зажав бутылки, и стоило большого труда их у него выцарапать.
Нас закутали во что-то тёплое. Налили по стакану чего-то крепкого, но при этом никто не учёл уже принятые нами лигрилы, и уложили в какой-то тёплой комнате с «козлом».
На этом для нас троих прощальный ужин-банкет закончился. Хотя другие, по всей вероятности, ещё «погуляли»…
Утром мы уехали.
Сначала автобусом до Симферополя, а дальше — поездом до Харькова.
Как ехали — никто не помнил. Спали все поголовно: в автобусе, потом в поезде — впервые, за всё время, оказавшись в уютном тепле.
Проблески памяти сохранили только стук колес, чёрный ночной проём окна и в нём — бешено летящий горизонтально, освещённый светом из вагона, белый снег.
На носу был новый год. 1970-й.
Как давно это было. И где теперь большинство нашей крымской бригады «корчагинцев»?
С той поры я ни разу не был в Рыбачьем.
Возможно потому, что не бросил в море монету с причала.

 И напоследок… из  бригады «корчагинцев» — те, кто оставался в моём поле зрения, а многих уже нет в живых – прожили жизнь достойно и были хорошими   специалистами-каждый в своём деле.
* *
*

P.S.
Историческая справка (сведения от разных Вик.)
Поселок Рыбачье – красивое, с претензией на романтику в духе Грина Александра, советское название села выдумано после 1945 года, хотя серьёзных рыбаков, кроме любителей половить на удочку или на «фантомас», или поглушить рыбу глубинными бомбами, похоже, туда так и не завезли.
Татарское название при советской власти, до депортации крымских татар (а точнее, до 1945г.), — село Туак.
При петербургских царях – Тувак.
Ещё раньше, при греках-византийцах и в период захвата южного побережья Крыма генуэзцами, в ХIV-XV в.в., – Дувак.
При протекторате Османской Империи и во все остальные периоды существования Крымского Ханства – точно не знаю, но похоже, что тоже – Дувак, Тувак или Туак.
Село основано в «нулевые годы», т.е. В САМОМ НАЧАЛЕ НАШЕЙ ЭРЫ -ДВЕ ТЫСЯЧИ ЛЕТ НАЗАД(!!!!!!!) (не путать с «нулевыми» бандитскими – 2000-ми годами).
Кто бы мог подумать?!
Первоначально в нём проживало несколько семей мусульман и ранних христиан, а чуть позже (и почти 2 тысячи лет подряд, вплоть до депортации в 1944 г.) – подавляющее большинство – мусульмане-крымские татары.
Да-а-а-а…!
Вот я и думаю… Две тысячи лет…
Эпохи, завоеватели, покорители, освободители, собиратели и пожиратели земель…
Греки-византийцы, генуэзцы, питерские цари и царицы; грузино-московский, а теперь вот ещё, и московско-питерский – не то цари, не то самозванцы…
Завоевателей и покорителей было тьма, а самый главный и «стратегически важный объект» построить, кроме нас-хаёвцев, было некому. Хотя, например, римляне (древние) ведь ещё раньше, задолго до Византии и до Туака, у себя дома соорудили нечто подобное, что и до сих пор пользуют. Да ещё и водопровод в придачу.
Так бы и ходили все завоеватели в заведения «Мэ» и «Жо», как на нашей фотографии или в «Бриллиантовой руке» (в чуть более изысканном варианте дизайна – при кафе «Ива»), — в «туалэт типа сортир » — по определению Лёлика-Папанова, если бы не наша бригада «корчагинцев».
Конечно, дали бы освободители и собиратели коренному народу покой (вместо депортации), — он бы, наверняка, и без нас это построил, да и еще много чего другого — полезного и прекрасного. Ведь очень трудолюбивые, умелые и сильные люди. Ну и не Бахчисарайский же дворец мы соорудили в конце-то концов.
(К слову: сейчас трехсотлетние балки кровли большой Ханской мечети Бахчисарайского дворца — видимо, из ценного сорта дерева — «собиратели» пилят и толкают куда-то, вместе с древней черепицей, под предлогом реконструкции дворца, навсегда закрывая тем самым возможность сделать его объектом Всемирного культурно-исторического наследия ЮНЕСКО).
Но завоевателям и собирателям не до этого, да и незачем.
Они ведь всегда – временно и «на халяву».
Да и чужую землю загадить не жалко, тем более, что и свою-то не привыкли беречь и содержать в чистоте.
А если уж что-то строить, то так, чтобы оно стреляло, взрывало, или пугало – в худшем случае; или, по крайней мере, сияло и блестело на всю округу, поражая своей бессмысленной грандиозностью и нелепостью.
Кому теперь служат они – наш «стратегически важный объект» и спортлагерь ХАИ?
И кто их будет чистить, отмывать и восстанавливать после очередных покорителей Крыма? Возможно, это достанется новым поколениям хаёвцев, как в 1945-ом нашим предшественникам выпало восстанавливать ХАИ, а в 60-е нам – расширять его и строить дальше.

Нехода В.Г.
Харьков. Январь-февраль 2018 г.
————————————————————————————————————————-

Примечания автора
*) Имеется в виду УАЗ-452. В народе – УАЗ-«буханка» или УАЗ-«таблетка». То ли из-за формы кузова, похожего на буханку хлеба — «кирпич», то ли из-за распространённых машин скорой помощи и развозчиков продуктов (хлеба) на базе этого кузова. Выпускается с 1966 г. и по сей день (теперь уже как УАЗ-3909). Хотя приставки «буханка» и «таблетка» появились гораздо позже 1970-ых годов.
**) Так называли ординарное креплёное вино под названием «Біле міцне», популярное среди студентов ХАИ (за неимением других в гастрономе при общежитии №1), которое продавалось вначале в бутылках по 0,7л — «огнетушителях», а позже – и в 3-хлитровых, с закатанными крышками, банках. Очевидно, с учетом спроса среди хаёвцев.

 C ДНЕМ АВИАЦИИ И КОСМОНАВТИКИ! 10 ЛЕТ ПОЛЕТУ ХАЕВЦА!

Кононенко Олег ХАИ8 апреля 2008 года в 11 часов 16 минут с космодрома Байконур стартовал космический корабль «Союз ТМА-12» с 17-й основной экспедицией МКС на борту.

В состав экипажа входил бортинженер-испытатель Олег Кононенко, выпускник ХАИ 1988 года.

Более полугода экипаж корабля осуществлял эксперименты в области биологии и техники. Всего было выполнено 47 научных экспериментов. 10 июля 2008 года Олег Кононенко совершил свой первый выход в открытый космос продолжительностью 6 часов 18 минут, второй выход состоялся 15 июля 2008 года и продлился 5 часов 54 минуты. Только представьте: 12 часов 12 минут в безвоздушном пространстве!

Долгие 12 лет Олег шел к своему космическому полету. Все эти годы были заполнены учебой, работой и непрерывной подготовкой. Бесконечные тренировки для поддержания отличной спортивной формы, постоянная работа над собой и всепоглощающее желание изведать Вселенную и постичь тайны космоса… Он дважды был дублером своих коллег, однако различные обстоятельства отдаляли заветную цель. Недаром говорят:: только сильный человек может идти к заветной цели от неудачи к неудаче, но без потери энтузиазма.

2008 год для Кононенко был знаменательным вдвойне: первый полет в космос и 20 лет выпуска из ХАИ. 24 мая 2008 г., когда вуз отмечал День ХАИ, состоялась прямая телефонная связь ХАИ с Международной космической станцией: разговаривали ректор ХАИ Владимир Станиславович Кривцов и космонавт ХАИ Олег Дмитриевич Кононенко. Мало какой вуз может похвастать тем, что поздравление с главным праздником вуза (для ХАИ – это День ХАИ) получил прямо из космоса. С собой на орбиту Олег брал частичку ХАИ – модель самолета ХАИ-1.

По окончании полета и послеполетной реабилитации выпускник ХАИ Олег Кононенко по приглашению ректора 5 и 6 марта 2009 года снова побывал в стенах родного университета и передал облетанные сувениры: модель самолета « XАИ-1», студенческий билет, газету «За авиакадры», фотографии «хаевских» реликвий в иллюминаторе МКС на фоне планеты Земля и фильм о космической экспедиции.

На следующий день космонавта встречал факультет ракетно-космической техники, который Олег Кононенко заканчивал. Вспомнились перипетии учебы, однокурсники, учебные дисциплины и преподаватели. И, конечно, теплой оказалась встреча со студентами. Общение было настолько воодушевляющим, что студенческая молодежь решительно настроилась на космический путь, проложенный первым космонавтом из ХАИ.

Второй космеческий полет  -  21-го декабря 2011-го года. Командир корабля «Союз ТМА-03М» космонавт Кононенко отправился на МКС с  Андре Кейперсом и Дональдом Петтитом. На МКС был бортинженером 30-й и командиром 31-й основной экспедиции. На станции выполнял задачи бортового инженера и выполнил свой третий выход в космическое пространство, который также продлился чуть более шести часов. Проведя на борту станции около 190 дней, Олег Дмитриевич возвратился на Землю.

Спустя полгода после проведения своего второго космического полета, космонавт Кононенко стал начальником одной из групп отряда космонавтов, в которой состояли опытные космонавты. А в 2013-м году был назначен заместителем командира отряда.

С последующей космической подготовкой Олег Дмитриевич тренировался на нескольких тренажерах космических кораблей, а также участвовал в тренировке по выживанию зимой в лесисто-болотистой местности.

Третий космоческий  полет - 23 июля 2015-го года. 50-летний космонавт Кононенко вместе с двумя другими членами экипажа аппарата «Союз ТМА-17М» Кими Юи (Япония) и Челли Линдгреном (США)  пристыковался к одному из сегментов МКС – исследовательскому модулю «Рассвет». Проведя 140 дней на борту станции и выполнив поставленные задачи, 11-го декабря корабль отстыковался и отправился на Землю.

 

Кононенко Олег ХАИ

 Кононенко Олег ХАИ
Кононенко Олег ХАИ

Кононенко Олег ХАИ

От КУШНАРЕНКО АЛЕКСАНДРА, выпускника 3-го факультета 1992 года

Песня «Звезда» записана студентами ХАИ, ими снят клип-посвящение всем, кто своими делами, а иногда и жизнью открыл человечеству дорогу к звездам… Записана в студии Андрея Козина (4-й факультет ХАИ) Татьяной Поспеловой и Алексеем Мирошниченко (3-й факультет ХАИ).

 НЕМАН ИОСИФ ГРИГОРЬЕВИЧ — 115 ЛЕТ

Неман И. ХАИ

 

Википедия

Ио́сиф Григо́рьевич Не́ман (13 (26февраля 1903 — 18 ноября 1952) — советский учёный и конструктор в области авиационной техники, профессор (1938).

Биография

Родился в Белостоке Гродненской губернии в еврейской семье. Отец — столяр, мать — швея.
В годы Гражданской войны вступил добровольцем в Красную Армию. Служил политпросветработником политотдела 4-й армии, затем — в политуправлении Харьковского военного округа и Украинского военного округа.
С 1926 года — в КБ К. А. Калинина. Принимал участие в создании ряда самолётов ОКБ. Окончил Харьковский технологический институт (1929).

С 1936 года — главный конструктор КБ завода № 135.

В 1930—1938 (в 1936-1938 гг. — по-совместительству) и 1944—1952 годах заведующий кафедрой конструкции самолётов Харьковского авиационного института. Под его руководством создан первый в Европе скоростной пассажирский самолёт ХАИ-1 с убирающимся в полёте шасси, учебно-боевой самолёт ХАИ-3, скоростные разведчики ХАИ-5 (Р-10) и ХАИ-6 и штурмовики «Иванов», ХАИ-51ХАИ-52.

Арестован в декабре 1938 года, работал в ЦКБ-29 НКВД СССР над созданием бомбардировщиков Пе-2Ту-2.

Постановлением Президиума Верховного Совета СССР от 19 июля 1941 досрочно освобожден от дальнейшего отбытия наказания со снятием судимости.
После освобождения, работал в ОКБ авиазавода в Омске. С 1942 г. на заводе №22 (г. Казань) заместителем В. М. Мясищева.
Умер от лейкемии.
Похоронен на 2-м городском кладбище в г. Харькове.

Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 5 ноября 1955 реабилитирован.

Награды]

Примечание]

В 1930 г. И.Г. Неман был назначен на профессорскую должность заведующего кафедрой конструкций самолётов ХАИ не имея учёной степени и учёного звания.
Звание профессора И.Г. Неман получил в 1938 г. за успешное ведение и организацию учебного процесса не имея учёной степени.
В ноябре 1952 г. была запланирована защита докторской диссертации, которая не состоялась ввиду смерти И.Г.Немана.

Кулага Е. ХАИ КУЛАГА Евгений, 1-й факультет, 1951 г. выпуска (Россия, Москва)

Из книги «ОТ САМОЛЕТОВ К РАКЕТАМИ КОСМИЧЕСКИМ КОРАБЛЯМ» / Е.С. Кулага. – м.: Воздушный транспорт, 2001.- 232 с.

НЕМАН В ПРЕДВОЕННОМ ХАИ

Немного биографических данных о Немане И. Г. Родился он в семье столяра 26.02.1903 г. в г. Белостоке. Мать была швеей. Братья работали рабочими. Учился по 1920 год с тремя перерывами, связанными с войной и плохим материальным положением. Сдал экзамены за 8-классную гимназию. Последние два года зарабатывал уроками.

6.08.1920 г. с приходом Красной Армии, вступил добровольцем в Красную Армию в полевой отдел политотдела 4-й армии. Служил политпросветработником  в политотделе 4-й армии, затем в политуправлении Харьковского военного округа и потом в политуправлении Украинского военного округа. 15.09.1922 г. демобилизовался и был направлен на учебу в ХТИ. Учась в институте, работал библиотекарем в центральном партклубе и в клубе им. М. И. Калинина.

29.11.1926 г. будучи студентом 4-го курса, поступил копировщиком в опытный отдел авиазавода, где главным конструктором был Калинин. Здесь проработал до мая 1931 года, последовательно занимая должности чертежника, начальника конструкторской бригады, начальника отдела и затем заместителя главного конструктора. С образованием ХАИ  занял должность заведующего кафедрой конструкции самолетов. В феврале 1936 года назначается главным конструктором авиазавода № 135, а руководить кафедрой остается по совместительству. Неоднократно бывал в заграничных командировках, начиная с 1929 года на международной выставке в Берлине. Как член Государственной комиссии по изучению авиатехники четыре месяца пробыл в США в 1935 году, а затем во Франции. В начале 1938 года утвержден в ученом звании профессора, а к концу года арестовывается. В июне 1942 года освобожден из заключения.

Конструкторской работой Иосиф Григорьевич начал заниматься будучи еще студентом, когда он поступил к Калинину в качестве копировщика. Его недюжинные способности очень быстро проявились в работе и его конструкторский талант креп от года к году. Уже в приемном акте самолета К-3 стояла фамилия конструктора — Неман И. Г. Поэтому не удивительно, что всего за три года после окончания института в 1928 году он к 1931 году стал заместителем Калинина. Так же понятно, почему инженеру с трехлетним стажем доверили возглавить в 1931 году одну из профилирующих кафедр Харьковского авиационного института.

Придя в институт уже сложившимся конструктором, он не оставил конструкторской работы и совместил ее с вузовским обучением студентов. При работе в КБ у него сформировалась своя идея и облик принципиально нового пассажирского самолета. Без всякой раскачки он приступил к его разработке с помощью студентов, которые выполняли курсовые проекты по тематике этого самолета. Основную группу разработчиков составили Арсон Л. Д., Еременко А. П., Гавранек Н. К., Резник Л. Г., Морозов К. Г. Ведущим в этой группе был Арсон Лев Давидович.

Калининские пассажирские самолеты, включая и К-5, были подкосные высокопланы. Неман в своем самолете применял только начинавший входить в практику самолетостроения, свободонесущий моноплан  с низкорасположенным крылом и фюзеляж сигарообразной формы с хорошим обтеканием. Это предопределило высокие аэродинамические качества самолета. К этому добавилась гладкая обшивка, которую применил Неман вместо широко применившейся тогда алюминиевой гофрированной обшивки. На ХАИ-1 обшивки крыла, фюзеляжа и оперения были выполнены из фанеры. Самолет вмещал семь человек пассажиров. Начали его проектировать в 1932 году, а через полтора года взлетел первый экземпляр самолета, получивший индекс ХАИ-1 и который стал впоследствии знаменитым на всю страну. Начиная с 1932 года постройка этих самолетов велась на Горьковском авиационном заводе, а затем на авиазаводе в Киеве. Эти самолеты успешно эксплуатировались на линиях Аэрофлота вплоть до войны.

К 1934 году максимальная скорость была доведена до 324 км/час, что было соизмеримо со скоростью истребителей того времени. Это произвело фурор в авиационном мире. О нем стали говорить и писать в большой прессе. На этом самолете Неман впервые в Европе разработал и применил убирающееся в полете шасси. Оно вначале убиралось вручную и доставляло немало хлопот. Также было достигнуто высочайшее аэродинамическое качество и не в последнюю очередь за счет гладкой обшивки. Кроме того на этом самолете летчика упрятали под остекленный фонарь. На первых самолетах ХАИ-1 пилот сидел в открытой кабине, как тогда было распространено в авиации. Все это дало блестящие результаты. За создание этого самолета Неман был награжден орденом Красной звезды, а остальные участники работ были награждены ценными подарками и денежными премиями. Самолет ХАИ-1 имел отечественный двигатель М-22 мощностью 480 л.с. и развивал рекордную скорость полета. По этому показателю самолет занимал первое место в Европе и второе в мире. В газете «Известия» 7 февраля 1933 года была опубликована статья «Первое место в Европе», в которой давалась высокая оценка конструкторских и летных качеств самолета. В журнале «Самолет» № 4 за 1934 год отмечалось, что этот самолет по своим летно-техническим характеристикам превосходит все самолеты гражданской авиации страны и ставит нас в один ряд с передовыми странами.

Учитывая достигнутые Неманом результаты при создании им первого же самолета, по решению правительства при ХАИ организовывается опытно-конструкторское бюро под его руководством. Таким образом в Харькове сложился второй центр по разработке самолетов в дополнение к имевшемуся на авиазаводе под руководством Калинина. С созданием ОКБ при ХАИ во всю ширь развернулись творческие способности Немана. Неман не был бы Неманом, если бы в своем техническом творчестве шел по проторенной дороге. Он был новатором во всем, чем занимался.

В 1934 году Неман создает самолет бесхвостой схемы в параллель с летающим крылом К-7 Калинина. Этот самолет, получивший индекс ХАИ-4, был предназначен для изучения динамики полета самолета такой необычной схемы. До этого строились только планеры бесхвостой схемы. На нем Неман убирает шасси уже с помощью гидравлики и впервые вводит систему синхронизации уборки передних и заднего колеса шасси. Этот самолет по своей форме напоминал планер. Двигатель М-11 мощностью 100 л.с. располагался за кабиной летчика, в которой за сидением летчика располагалось еще два кресла для пассажиров.

В 1936 году разрабатывается скоростной двухместный разведчик-легкий  бомбардировщик ХАИ-5. Имея мотор меньшей мощности, он развивал скорость на 100 км/час больше, чем самолет разведчик этого типа, находящийся на вооружении. Этот самолет пошел в серию с 1939 года под индексом Р10. На Харьковском авиазаводе перед войной было построено 490 таких самолетов. В этом же году был построен самолет ХАИ-6 этого же класса, который при испытаниях показал скорость 429 км/час, что явилось мировым рекордом для самолетов с экипажем два человека. На этих самолетах Неман разработал и применил управляемые в полете лопасти винтов, что было новинкой в то время. Такие винты получили название винтов с изменяемым шагом.

В процессе работы над самолетами ХАИ-5 и ХАИ-6 у Немана сформировалась главная идея его жизни — создание нового типа боевого самолета — самолета штурмовика. Его облик он сформировал в 1936 году в проекте самолета, который он назвал «Иванов». Боевой самолет-штурмовик, первый в нашей стране, разработанный Неманом, ХАИ-52 пошел в серию также в 1939 году, но без его участия. В 1938 году он был арестован. Ильюшин, после ареста Немана, подхватил идею самолета-штурмовика и создал свой знаменитый Ил-2, явившийся грозой для фашистов в Отечественную войну. В своих воспоминаниях Ильюшин признает приоритет Немана в создании самолета-штурмовика, но к нему добавляет еще и фамилию Иванова. Но это была не фамилия еще одного конструктора, занимающегося разработкой штурмовиков, а название проекта самолета-штурмовика все того же Немана.

Всего за семь лет активной работы, которые отвела ему судьба, Неман разработал и построил семь типов самолетов, два из которых строились серийно при нем, а два пошли в серию уже после его ареста. Такая творческая отдача мало у кого была в то время среди авиационных конструкторов. Журнал «Самолет» в № 8—9 за 1934 год писал: «По размаху авиационной мысли, в смелости поставленных проблем, по культуре качества строящихся самолетов конструкторы ХАИ вправе претендовать на первое место в Союзе». Новаторские конструкторские решения при создании новых самолетов марки ХАИ сыграли значительную роль в развитии отечественного самолетостроения. Имя руководителя этих работ Иосифа Григорьевича Немана, по выражению академика А. Н. Туполева, принадлежит истории советской авиации.

В юбилейном издании, посвященном шестидесятилетию ХАИ отмечалось: «Конечно, арест И. Г. Немана негативно сказался на работе не только коллектива завода № 135, но и института. Он породил неуверенность, сомнения, опасения. Оценивая эти события с позиций сегодняшнего дня, можно предположить, что научные достижения в области самолетостроения, возможно были бы значительнее. И все же потеря даже такого крупного специалиста как И. Г. Неман, не могла остановить творческую деятельность коллектива института в целом. К 1938 году здесь сложился хорошо организованный коллектив авиационных специалистов, которые настойчиво трудились над решением различных проблем авиационной техники».

ДЕРЕВЯННОЕ ИЛИ МЕТАЛЛИЧЕСКОЕ САМОЛЕТОСТРОЕНИЕ

Наряду с разработкой новых типов самолетов, Неман активно занимался научной деятельностью помимо чтения лекций. Он был активным сторонником максимально широкого применения древесины в самолетостроении, считая, что в грядущей войне дефицит алюминия резко сузит возможности массового производства самолетов. В своей настойчивости он как бы противостоял Туполеву, являвшемуся отцом отечественного металлического самолетостроения из кольчуг-алюминия, разработанного у нас под его воздействием. Но их творческое противостояние мирно закончилось совместной отсидкой в одной и той же «шарашке».

Настойчивость Немана в использовании древесины в авиации не была не замечена и уже после его ареста нашла своих сторонников. Проектирование узлов из древесины значительно сложнее чем из металла, поскольку дерево является анизатропным материалом, у которого свойства в различных направлениях существенно различаются между собой. Нужны были свои специфические методы расчета на прочность и соответствующие приемы конструирования узлов из дерева. Это теперь составляет основу расчета и конструирования узлов и деталей из современных наиболее перспективных композиционных материалов. Тогда, перед войной специалистами различных направлений была разработана специальная авиационная фанера, из так называемой дельта-древесины и клей ВИАМ-Б3 для ее склейки. Были разработаны научные основы расчета и конструирования узлов из древесины. Все это в значительной мере способствовало преодолению дефицита во время войны на алюминий. В конструкции крыльев и фюзеляжа многих истребителей в больших объемах использовалась дельта-древесина.

Неман был настолько предан древесине, что даже после войны в конце сороковых годов читал нам студентам ХАИ основы проектирования самолетов с использованием древесины. Интуиция не подвела его и в этом случае. Он как чувствовал, или уже тогда видел, что эта теория крайне пригодится в будущем для многих конструкционных материалов.

Известно, что теоретическая разрывная прочность на молекулярном уровне для железа составляет порядка 1770 кг/мм2 при объемном весе 7,8 г/см3, а реализуется в инженерной практике только порядка 170 кг/мм2. Для полимеров молекулярная прочность составляет порядка 3500 кг/мм2 при объемном весе примерно 1,8 г/см3, а реализуется сейчас в инженерных конструкциях порядка 75 кг/мм2. Как видно у полимеров резервы грандиозные. Они в два раза прочнее и почти в четыре раза легче, что является решающим для авиации, где борьба идет за каждый грамм веса. Но проектировать конструкции из полимеров значительно сложнее и требуются специальные приемы, поскольку у них удельная жесткость значительно меньше, чем у металлических сплавов. В самолетостроении и ракетостроении такие конструкции ныне находят все большее применение …

ПОСЛЕВОЕННОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ ХАИ

Перед войной в живописном парковом пригороде Харькова — Померках был построен целый микрогородок, в котором просторно разместился Харьковский авиационный институт. Во время войны все загородные здания ХАИ были сравнены с землей. После освобождения Харькова институт разместился в красивом, но небольшом здании в центре города на Сумской улице. Неман оставил КБ Мясищева и возвратился в институт…

Активно вел занятия Неман. Он был кумиром студентов, хорошо знавших историю института, которую он сам олицетворял. Особенно нас прельщала и вдохновляла конструкторская довоенная деятельность в ХАИ проводившаяся под руководством Немана.

Очень интересно и увлекательно было слушать лекции Немана, но законспектировать их в полном объеме было практически невозможно. Это были не лекции, а рассуждения и поиск лучших решений того или иного вопроса, излагавшегося им. Он давал логику поиска такого решения, а не конкретное решение. Еще тяжелее было сдать ему экзамен по теории проектирования самолетов. На экзамене он запускал в аудиторию сразу всю группу  и всем сразу раздавал билеты. При этом разрешал тут же их читать и если кому не нравились вопросы по какой-либо причине то разрешал выбрать тот, который понравится экзаменуемому. Они для него не имели никакого значения для оценки знаний студента. Затем он отпускал всех на два часа готовиться к экзамену по выбранному билету. На экзамен нужно было принести из библиотеки книги, журналы и любую другую литературу, включая и конспекты лекций. При этом не имело никакого значения, какие конспекты ты принес — свои или чужие, или и те и другие одновременно. Их тематику нужно было подобрать по содержанию каждого вопроса, имеющегося в билете. И вот начинался экзамен. Вначале нужно было показать, что ты подобрал по каждому вопросу и дальше разговор шел только по этим первоисточникам. Нужно было продемонстрировать уровень твоего понимания того, что ты принес. Естественно, что этот, с позволения сказать, экзамен, а на самом деле углубленная техническая беседа уходила далеко за рамки содержания тех вопросов, которые послужили исходной базой для беседы.

Неман учил нас работать с литературой, а не зазубривать формулы и длиннейшие уравнения, как, например, нас учили по аэродинамике. Мне лично это очень пригодилось в моей практической деятельности. Если заниматься конструированием в полной глубине понимания этого процесса, как создания нечто нового, а не разработки тривиальной конструкции и выпуска рабочих чертежей для ее изготовления, то тебе всегда придется каждый раз осваивать все новые и новые области знания. Так и мне в процессе многолетней конструкторской работы в авиакосмической технике пришлось освоить многие научные дисциплины, которые нам не читали в институте, такие как проектирование и расчет теплонапряженных конструкций, полимероведение, контактное взаимодействие твердых и жидких тел, электромагнитные и ядерные процессы, техника и методология испытаний материалов и оборудования в реакторах и ускорителях, а также ряд других дисциплин. И это является нормальным явлением для любого человека, занимающегося творческой технической деятельностью. Но у нас в институтах до сих пор не учат работать с литературой так, как учил этому Неман.

СТУДЕНЧЕСКИЙ ХАИ-12 («СТАРТ»)

Все предвоенные годы в институте Неман использовал реальное проектирование самолетов, как основной метод обучения студентов. После войны институт лежал в развалинах и что-либо подобное проводить было негде. Но я знал, что на кафедре у него велись кое-какие проектные работы и я принял участие в них, включившись в проектирование бесхвостки-планера. Мою фотографию с моделью этого планера я храню как память о моей первой конструкторской работе.

В 1948 году ЦК ДОСААФ объявил Всесоюзный закрытый конкурс на проектирование спортивных самолетов различного назначения: одноместного спортивно-пилотажного, туристических разных типов и учебно-тренировочного. Объявление конкурса Неман не преминул использовать в своем учебном процессе со студентами и предложил нам принять участие в этом конкурсе. Я собрал группу своих товарищей и мы взялись проектировать спортивно-пилотажный самолет. Мне хотелось попробовать свои силы на проектировании одного из наиболее трудных и сложных в техническом плане самолетов.

В свою группу я привлек Леву Розенблюма, он делал аэродинамический и прочностные расчеты, Колю Нестеровского, он проектировал шасси. Сам же я занимался общей компоновкой и конструкцией всего самолета. По примеру нашей группы после этого, в институте образовалось еще две группы на нашем четвертом курсе и одна на пятом курсе. На нашем четвертом курсе группа Миши Минькова проектировала также спортивно-пилотажный самолет только другой схемы, а группа Леши Колесникова проектировала четырехместный туристический самолет. На пятом курсе группа Юры Алексеева, Сталинского стипендиата, проектировала также туристический самолет.

Моей группой руководил сам Неман. После лекций мы сразу же бежали в специально нам выделенные антресоли над актовым залом и приступали к «рисованию» нашего самолетика. Как правило, поздно вечером к нам приходил Иосиф Григорьевич, садился за чертежную доску и, смотря на нарисованное, начинал нас каждый раз хвалить. Но мало-помалу, поправляя то, что мы нарисовали за день, он постепенно стирал все это и предлагал затем попробовать посмотреть «вот такое еще решение». Следующий день мы корпели над этим решением. Вечером приходил Неман и все начиналось сначала и появлялся еще один вариант. Так мы вводились им в азы проектирования в течение месяца. Увидев, что мы, если еще и не «встали» на крыло, то по крайней мере уже «легли на крыло», он поручил нас своему сподвижнику по ХАИ-1 Арсону Льву Давидовичу, который только пришел к нам в институт с саратовского авиационного завода, где он проработал всю войну начальником конструкторского отдела завода. Сам Неман стал заходить к нам пореже.

Мы спроектировали наш самолетик, назвали его «Старт» и отправили как и все группы в Жюри конкурса в Москву. За месяц до начала занятий летом, живя у родителей во время каникул, получаю письмо от Немана. Он пишет, что мой проект занял первое место по классу спортивно-пилотажных самолетов и допущен ко второму этапу конкурса — разработке технического проекта. Он предлагал мне прервать каникулы и приехать в институт. Принято решение в институте образовать конструкторскую группу из числа дипломников и студентов пятого курса для разработки технического проекта нашего самолета. Мне необходимо было подготовить работу для всей этой группы в количестве 12 человек. Можно себе представить какой это вызвало у меня восторг. Первая же серьезная работа была признана и оценена. Я, конечно, с радостью бросил свой не очень веселый каникулярный отпуск и умчался в Харьков.

Самолету дали индекс ХАИ-12 и мы разрабатывали технический проект в течение двух семестров. Нам, пятикурсникам, засчитывались все курсовые задания, лабораторки и курсовые проекты, а дипломники по этим работам  защищали дипломные проекты. Но экзамены Неман у нас принимал, как будто бы ничего и не было. Меня, например, он гонял до седьмого пота по высотным характеристикам двигателей. Он знал, что эти вопросы мы с ним по «Старту» не обсуждали, поскольку этот самолет не проектировался для высотных полетов. И так с каждым, кто занимался этим внекурсовым проектированием.

Технический проект мы отправили в ЦК ДОСААФ, но этот самолет так и не построили так же, как и все остальные по этому конкурсу. По классу туристических самолетов первое место занял Сухой, по классу учебно-тренировочных самолетов первое место занял Яковлев. Нашим основным конкурентом по классу спортивно-пилотажных самолетов оказался заведующий кафедрой конструкции самолетов Казанского авиационного института. Он представил проект под своим собственным именем так же, как и Сухой, и Яковлев. А вот Неман, вложив столько труда в наш проект, даже и не попытался этого сделать. Все проекты от института ушли под студенческими именами. А в нашем проекте, конечно, идея во многом была отработана немановская, поэтому, очевидно, этот проект и занял первое место наряду с Сухим и Яковлевым по другим классам самолетов.

После отправки технического проекта, как я не просил Немана организовать изготовление этого самолета в учебных мастерских, которые начали возрождаться в институте в Померках, так и не смог ничего добиться. Он мне тогда откровенно сказал, что работает над докторской диссертацией и она у него на завершающей стадии. Но ему не суждено было защитить докторскую диссертацию. Вскоре он скоропостижно скончался. При посещении его лежащим дома тяжело больным, он с сожалением и, как бы извиняясь, сообщил мне, что пришел вызов на защиту диссертации, а я нахожусь в таком вот состоянии. И самолетик твой не построил и свою диссертацию не защитил. Я заехал к нему, возвращаясь из армии после моего увольнения из нее, после того как мне друзья написали, что Неман тяжело болен. Вскоре его не стало. Так и ушел преждевременно из жизни талантливейший человек. Ему жизнь сломала отсидка в «шарашке». Не будь ее — сколько бы мог сделать полезного и нужного этот человек.

Янтовский Е. ХАИЯНТОВСКИЙ Евгений, 1-й факультет, 1951 г. выпуска  (Германия, Аахен)

ИЗ КНИГИ:  «ПАМЯТНЫЕ ГОДЫ (Записки неудачника)» /Электронный вариант http://www.zeitmop.de

АВИАЦИОННЫЙ ИНСТИТУТ

…Наиболее важной фигурой на самолетном факультете был профессор Иосиф Григорьевич Неман (1903-1952).

Его конструкторская карьера началась блестяще. Он создал еще до образования ХАИ новый пассажирский самолет, работая у Калинина, а затем в возрасте менее тридцати заведывал кафедрой в ХАИ и одновременно был Главным конструктором на ХАЗе. Выдающимся достижением было создание под руководством Немана самолета с убирающимся шасси (впервые то ли в Европе, то ли в мире). Известный профессор аэродинамик Лев Герасимович Лойцянский, специалист по пограничному слою, мне говорил: ну что стоят наши усилия по расчету погранслоя, мы увеличиваем скорость самолета на доли процента. А ваш харьковский конструктор  убрал шасси в полете и сразу добавил десятки процентов. Пассажирские самолеты Немана имели скорость истребителей того времени, их выпускали серийно, много сотен экземпляров.

Подробно работы Немана описал мой однокашник Евгений Кулага в интереснейшей книге «От самолетов к ракетам и космическим кораблям» (Москва, Воздушный транспорт. 2001) –  поэтому я опишу только личные контакты.

Несмотря на большие практические успехи, Немана не миновала горькая чаша конца тридцатых и он был за решеткой с 38 по 42 год. Там он работал, но без права выхода и без семьи. Эту помесь завода с тюрьмой в народе назвали «Шарашка». Его руководителем  там был сам Андрей Николаевич Туполев, а ближайшим сотрудником был его давний друг и почти ровесник Сергей Павлович Королев. После освобождения в 42-м Неман пару лет работал в КБ Мясищева и затем, чуть раньше моего поступления, вернулся в родной ХАИ на ту же должность зав. кафедрой конструкции самолетов.  Позже на эту кафедру вернулся один из первых выпускников ХАИ опытный конструктор Лев Давидович Арсон. На младших курсах я никаких контактов с Неманом не имел, но был рад, что он получил хорошую квартиру в Доме Специалистов, его балкон на пятом этаже был против нашего (на восьмом). Говорили, что директор института дал взятку коменданту Дома Специалистов сукном, полученным по ленд-лизу, чтобы Неману дать квартиру. Это пример формального преступления фактически бывшего героическим поступком директора с огромной пользой для института.

Неман был профессором, но не был доктором наук, т.е. не защищал докторской диссертации. Как это часто бывает в жизни активно работающих людей, у него были какие-то враги в московском институте Промсооружений, возражавшие против предложенной им формулы. Это блокировало защиту и доставляло ему немало огорчений. Разумеется, он давно уже заслужил докторскую степень.

 Если бы он работал у Туполева, то получил бы эту степень вместе с другими ведущими сотрудниками.  Они обратились к Туполеву с речью: Все развитие авиации в стране зависит от нас, но когда мы выступаем на совещаниях и конференциях мы никто, никаких степеней у нас нет и нас забивают доктора наук — преподаватели вузов, от которых на практике почти ничего не зависит.

Туполев звонит председателю ВАКа. Пересказывает эту речь и спрашивает что нужно, чтобы  присудить степень.

Тот отвечает — сдать кандидатский экзамен и представить опубликованные работы или доклады о работающих машинах, тогда можно рассматривать вопрос о кандидатской степени.

- Это что же за экзамен, что мы в бирюльки играем? Какую  без экзаменов можно дать степень

- Без экзаменов – только докторскую.

- Вот это разговор деловой.

Так у Туполева появилось двадцать докторов.

ДИПЛОМНЫЙ ПРОЕКТ

Учиться у Немана было очень интересно. Разумеется, научить словами конструированию самолетов невозможно. Но он учил нас логике выбора схем (он сам очень любил схему летающего крыла, т.е. бесхвостого самолета, хотя сам ее и не реализовал). У него были короткие и четкие формулировки: «завязывайте концы», это означало что надо особо следить за прочностью крайних элементов конструкции, с которых может начаться ее разрушение.

На экзаменах он задавал вопросы и уходил часа на два. Надо было ответ написать, позуясь любыми справочниками.

Для дипломного проекта он себе отобрал пять студентов и дал необычную тему: беспилотный перехватчик – самонаводящуюся ракету земля – воздух. В числе отобранных были Колесников, Кантор и я.

Наводящим устройством у меня была немецкая головка инфракрасного наведения, чувствовавшая тепло от выхлопной струи самолета – цели. Двое из отобранных дипломников, хорошо знавшие радиоуправление, занялись радионаведением. В мою задачу входило только дать общий вид крылатой ракеты и рассчитать траекторию и запас горючего. Я сразу нашел в литературе классическую задачу о кривой погони: заяц бежит прямо, собака  сбоку увидела и побежала, направленная в каждый момент точно на зайца. Предполагается, что заяц собаки не видит и продолжает бежать равномерно. Преследующая собака бежит по известной «кривой погони». Если она быстрее зайца, то через известное время может догнать.

Если бы у собаки был штурман, направляющий ее бег в точку перед зайцем на его прямом пути, то она догоняет быстрее. Эти задачи решались в литературе чисто кинематически, без учета требуемых сил.

В реальной погоне ракеты искривление траектории требовало от крыла все большую подъемную силу, много превышающую  вес и где-то возле цели она неизбежно должна была эту цель потерять. Требовалось, чтобы в этот момент ракета была внутри радиуса поражения, т.е. достаточно близко от цели.

Я сделал динамический расчет движения, траектория была с колебаниями и выражалась через функции Бесселя. Неман послал меня сделать доклад в Военно-Воздушной Академии в Москве, где были специалисты именно по этой теме. Доклад мой выслушали благосклонно, но ни одного слова критики  я не услышал, потому что уровень секретности слушателей был гораздо выше моего.

РАЗГОВОР С КОРОЛЕВЫМ

В мае 1951 г. после защиты проектов, но перед распределением на работу, Неман вызвал нас троих  (Янтовский Женя, Кантор Боря и Колесников Леша– уточнение Н. Олейник) , и сказал: поезжайте в Москву поговорить с Королевым, вот вам телефон, я ему звонил и он сказал пусть приедут. Тогда никто и даже мы не знали этого имени.

Его фирма находилась (да и сейчас находится) на станции Подлипки (теперь город Королев).

Родился Сергей Павлович в Житомире в 1906 г., сто лет назад. Через три года мать со вторым мужем перевезла его в Одессу. Он любил плавать и нырять. Когда снимали кинофильм «Мы из Кронштадта», где есть сцена расстрела с падением с высокого берега в море, Королев играл в массовке, падая в море.  Он закончил профтехшколу в 1921г. На выпускном вечере школы был концерт, где выступал пианист Слава Рихтер, из шестого класса. Сначала Королев учился в Киевском Политехническом на авиатехническом факультете, но уже в 1923 переехал в Москву учиться в МВТУ. Там тогда преподавали авиационные специальности профессор Н.Е.Жуковский (отец русской авмации) и его племянник Б.С.Стечкин. В начале тридцатых тогда же, когда успешно работал Неман, Королев организовал в Москве ГИРД – Группу Исследования Реактивного Движения. Этих энтузиастов называли Группа Инженеров Работающих Даром. Туда входили не только такая молодежь как С.П., но и люди постарше, инженеры Лангемак и Петропавловсий. Особенным энтузиастом был Фридрих Артурович Цандер. Королев сначала увлекался планерами, проектировал их, строил и летал на соревнованиях в Коктебеле, но ракеты их вытеснили из его мечты. Первый же успех, подъем ракеты Королева на 600 м привлек внимание маршала Тухачевского, ведавшего проблемами вооружения Красной Армии.

На базе ГИРД был создан РНИИ (Ракетный НИИ).

Но в 38 году Тухачевский был расстрелян и, как и многие его подопечные. Мне говорили знающие люди, что у Сталина был простой принцип: старше сорока – в расход, более молодых – в ГУЛАГ. Лангемак и Петропавловский были расстреляны, а Королев в 32 года – на свинцовые рудники. Мать узнала, что там больше года никто не выдерживает и просила М.М.Громова помочь спасти сына через наивысшие сферы. Громов помог и Королева направили в шарашку к Туполеву. После освобождения он снова вернулся к ракетам, а после войны в полковничьей военной форме работал в Германии, изучая большой немецкий опыт. Первая советская баллистическая ракета была копия Фау-2.

После испытаний первой атомной бомбы в 1949 г. стал перед властями практический вопрос о средствах доставки. В.М.Мясищев убедил Сталина, что предложенный им самолет без дозаправки сможет доставить груз до Америки. Через два года после их встречи самолет взлетел и был продемонстрирован на параде 1 Мая. В героической почти круглосуточной работе конструкторов немалую часть выполнили мои однокашники Кулага, Марченко, Юрьев, Пилипенко, Кошелев… кого-то забыл.

Но и баллистическая ракета вступила в конкуренцию и выиграла ее, благодаря Королеву.

Разумеется, ничего этого мы не знали, ступив на территорию завода в Подлипках. К нам выслали провожатого и мы шли по обычному заводу. Посреди дороги мы услышали из-за стены рев ракетного двигателя, мы уже тогда поняли, что это не авиационный двигатель – тон был другой.

Войдя в большой кабинет на четвертом этаже обычного конторского здания, мы увидели за столом человека плотного телосложения, темноволосого и я бы даже сказал цыганского типа.

Он усадил нас перед собой и сказал, что  рекомендовавший нас Неман  — это его друг

 « Я, когда летал в Крым на соревнования, всегда садился в Харькове чтобы с Иосифом поговорить. Он дал вам актуальную тему для диплома. Над Пхеньяном пролетает пять тысяч бомбардировщиков в час. С ними справиться могут, пожалуй, только беспилотные перехватчики.

Так вы хотите у меня работать? А где вы жить будете? Я вам квартиры не обещаю.»

Поскольку всем троим отвечать ему неудобно, поручено отвечать было мне. Я сказал, да вы нас возьмите, а квартиру мы где-нибудь снимать будем.

« А где, у тети? Ну если не старше тридцати, то это хорошо. Теперь вы мне скажите, только честно, вы пьете?» Я уже разбежался отрицать, да что Вы. Сергей Павлович. Никогда… но смотрел на него и затормозил в последний миг: По праздникам».

«Ну вот, вот. Я же тех, кто говорит, что не пьет, не беру. А направление ко мне вам от министерства дадут?»

« Мы не знаем.»

« Тогда я не смогу вас взять. Недавно наш учитель и патриарх Андрей Николаевич Туполев просил в министерстве дать ему группу всего 17 человек и ему не дали. А мне и подавно не дадут.»

 Тут я должен напомнить читателю, что разговор был задолго до первого спутника и полета Гагарина После этих событий вероятно он взять смог бы, но история не знает сослагательных форм. Когда мы говорили, он еще не был восстановлен в партии, а при восстановлении в 1953 г. голосование на бюро райкома было 8 – «з»а и 7 – «против». В 1954 г. его фирму чуть было не закрыли. Но когда в 1956 г. его ракета пролетела несколько тысяч километров, а в 57 г .был запущен первый в мире спутник, он победил скептиков полностью.

Савин В. ХАИСАВИН Вячеслав. 1-й факультет, 1987 г. выпуска (Украина, Харьков)

http://www.dmitray.narod.ru/hai1.htm

…К полудню 8 октября 1932 г. рабочие, инженеры, техники харьковского авиазавода, студенты авиационного института потянулись к стартовой площадке заводского аэродрома. Предстояло волнующее событие — первый полёт созданного при их участии нового пассажирского самолёта, обладающего скоростью почти вдвое большей, чем строящийся серийно К-5.
Лётчик-испытатель Б.Н. Кудрин и главный конструктор И.Г. Неман заняли места в машине. Как положено — пробные пробежки и взлёт. Под восторженное «ура» самолёт сделал над аэродромом круг и приземлился у «Т».
— Всё хорошо, — улыбаясь, сказал Кудрин конструктору, — хоть сейчас бери пассажиров!
Начались будни испытаний новой машины. В январе 1933 г. решили проверить главную, отличительную новинку самолёта — впервые на пассажирской машине не только в СССР, но и в Европе полностью убираемое в полёте шасси. Хотя при опробовании на земле на «козелках» система работала надёжно, главный конструктор, в тайне от лётчика, взял с собой «французский» ключ и долото: вдруг в воздухе механизм выпуска откажет. Аварийный инструмент не понадобился.
Едва шасси убралось в крыло, стрелка указателя скорости прыгнула вверх. Проверяя свое впечатление о приближении к расчётной максимальной скорости, лётчик провёл машину над «мерным» километром. Хронометры и секундомеры наземных контролёров зафиксировали 292 км/ч. Больше, чем у на ходившихся на вооружении истребителей! Построенный по заданию и на средства Центрального Совета Осоавиахима, ХАИ-1 ознаменовал собой определенный шаг в советском самолётостроении, в развитии конструкторского творчества.

ОТ ЗАДУМКИ ДО РАБОЧЕГО ПРОЕКТА

Инициатором решения проблем скоростной авиации в Харьковском авиационном институте стала кафедра самолётостроения, возглавляемая И.Г. Неманом. О нём А.Н. Туполев позже писал: «Он был одним из достойнейших представителей группы талантливых молодых инженеров — творцов замечательных самолётов советской авиации».
Молодой руководитель кафедры, смело внедряя прогрессивные методы в учебный процесс, стремился объединить теоретическую подготовку студентов с конструкторской практикой. Одну из очередных лекций в мае 1931 г. Иосиф Григорьевич закончил необычным вопросом:
— Кто из присутствующих студентов желает построить настоящий самолёт?
Охотников оказалось много. Привлекала перспектива проверить и применить свои знания на практике. Задание спроектировать и построить шести местный пассажирский самолёт сформулировал шеф института — Центральный Совет Осоавиахима Украины. Срок сдачи проекта установили предельно короткий — меньше года — февраль 1932 г.
Начиная работу, И.Г. Неман предупредил студентов, что в будущей машине надо воплотить всё новое, прогрессивное, что к началу тридцатых годов знала отечественная и зарубежная авиационная наука. После всестороннего анализа известных машин, консультаций с видными учёными, с лучшими преподавателями института сложился облик самолёта. Это — одномоторный моноплан со свободнонесущим крылом, фюзеляж — сигарообразный, обшивка гладкая, работающая, шасси — убираемое, двигатель в кольце Тауненда, основной материал — дерево.
Перед началом практической разработки самолёта у руководства института возникли сомнения, реальна ли новая схема, справится ли молодёжь с решением предстоящих задач, не лучше ли использовать уже проверенные компоновки. Чтобы рассеять опасения, Неман создал две конструкторские студенческие бригады: одна, во главе с дипломником Л. Арсоном, вела разработку самолёта ХАИ-1 с учётом всех задуманных новинок. Другая, возглавляемая его однокурсником А. Ерёменко, проектировала самолёт ХАИ-2 по общепринятой схеме с неубираемым шасси.
К февралю 1932 года проекты самолётов — ХАИ-1 и ХАИ-2 — были закончены. Оба признаны добротными. Но при их анализе, проведённой комиссией видных специалистов, стало ясно, что ХАИ-1 с убирающимся шасси будет иметь неоспоримые преимущества в скорости и экономичности перевозок. Комиссия приняла решение строить самолёт — по проекту первой бригады. Рабочие чертежи поручили выполнить студентам последних курсов института. Центральный Совет Осоавиахима взял на себя финансирование строительства опытной машины, выделив 70 тыс. рублей.
В марте 1932 г. чертежи пошли в цеха Харьковского завода, коллектив которого, в частности главный конструктор К.А. Калинин, всемерно поддерживал молодых самолётостроителей. В заводских лабораториях провели статические испытания основных узлов и агрегатов будущей машины.

ОТ ПРОЕКТА ДО ОПЫТНОГО ОБРАЗЦА

Комсомольцы завода и института взяли шефство над ХАИ-1. Их призыв построить самолёт быстро и качественно поддержали многие рабочие и инженеры предприятия. Технический директор завода Б. Лисунов, начальник сборочного цеха Л. Цехановский, мас тера А. Семёнов и И. Лукашенко, бригадиры П. Штепенко и М. Ласс, рабочие Н. Леонов, И. Щетина и другие вносили предложения, как быстрее и лучше изготовить наиболее сложные узлы, и часто сами воплощали их в жизнь. По инициативе мастера Винярского, выклейку обшивки из шпона производили на самом фюзеляже, собранном заранее на специальном шаблоне. При этом методе, впервые примененном в практике отечественного самолётостроения, сборочный цикл был сокращён вдвое. Подобные предложения обеспечили постройку самолёта в короткий срок — за сто восемьдесят дней!
На основе положительных результатов первого этапа заводских испытаний Главное управление авиационной промышленности приняло решение начать подготовку к серийному производству ХАИ-1 и разрешило группе его разработчиков прилететь на опытной машине в Москву. Полёт состоялся 17 февраля 1933 г. Он был выполнен в рекордное для пассажирских машин тех лет время — за 2 ч 54 минуты.
В течение марта-июня 1933 г. лётчики И.Ф. Петров и П.И. Стефановский провели весь комплекс государственных испытаний машины ХАИ-1. В своём отчёте они записали: «Необходима немедленная серийная постройка самолёта. Рекомендовать Главному управлению ГВФ самолёт ХАИ-1 как основной тип».
За создание ХАИ-1 И.Г. Неман был награжден орденом Красной Звезды.

В ВОЗДУХЕ СЕРИЙНЫЕ

Серийный выпуск ХАИ-1 был поручен горьковскому заводу. Для помощи его коллективу выехала группа во главе с Неманом. Исходя из опыта постройки и испытаний первого образца, она многое сделала для дальнейшего улучшения машины. На головном самолёте первой серии был изменён подъёмник шасси, что позволило уменьшить усилия при вращении рукоятки, а главное — повысить надёжность выпуска и уборки колёс. Сами колёса заменили более лёгкими тормозными с двумя боковыми амортизационными стойками. Увеличив несколько площадь руля направления, конструкторы улучшили и облегчили управление машиной. В пассажирской кабине добавили ещё два окна, их стало пять с каждой стороны салона. Мягкая фетровая обивка снизила в нём уровень шума. Была улучшена вентиляция кабины, несколько увеличен объём грузового отсека. Вес головного образца в целом удалось снизить на 125 кг по сравнению с опытным. На заводских испытаниях лётчик Т.С. Жуков летал на этой машине со скоростью 319 км/ч.
Вторая серия ХАИ-1 строилась на киевском авиазаводе. В ноябре 1934 г. лётчик-испытатель В.Г. Мареев выполнил полёт на головной серийной машине этого завода. В апреле 1935 г. лётчик Аэрофлота А. Григорьев рейсом Москва—Киев начал эксплуатационные испытания самолёта. Он был признан лучшим в Аэрофлоте по скорости, грузоподъёмности и экономичности. Регулярные полёты на ХАИ-1 открылись в начале 1936 г. на линии Москва—Симферополь.
В процессе интенсивной эксплуатации выявились некоторые конструктивные и производственные недостатки машины. При взлёте с харьковского аэродрома оторвалась правая консоль. Через несколько месяцев на другом самолёте при посадке подломилась правая стойка шасси. Для устранения дефектов на заводе организовали опытно-конструкторский отдел (ОКО), который возглавил ученик Н.Н. Поликарпова опытный конструктор В.К. Таиров. По его предложению были усилены некоторые узлы самолёта, в том числе узел крепления консолей и замки шасси. Доработки повлекли за собой увеличение веса конструкции, что заставило уменьшить количество пассажиров с шести до пяти.
Испытания доработанного самолёта подтвердили эффективность принятых мер. Пилоты С. Табаровский и Р. Капрэлян выполнили по 40 посадок в различных условиях. Никаких поломок и отказов не было, и киевский завод возобновил серийное производство ХАИ-1. Дополнительную проверку машина прошла в длительных технических перелётах. 3 сентября 1937 г. на маршруте Тамбов—Ростов—Баку—Тбилиси—Ростов—Москва экипаж С. Табаровского первый этап пути в 2375 км выполнил за 9 лётных часов со средней скоростью 264 км/ч.
Авиазаводы построили более сорока ХАИ-1 различных модификаций. Они использовались для пассажирских и почтово-грузовых перевозок на линиях Москва—Харьков, Москва—Минводы, Ростов—Краснодар и других до конца 1940 года.
По заданию ВВС на базе пассажирского самолёта был создан учебно-тренировочный бомбардировщик ХАИ-3 (ХАИ-1ВВ). При том же взлётном весе на машине установили два пулемета ШКАС: один в консоли правого полукрыла и второй в фюзеляже у лётчика-наблюдателя для защиты от атак сзади. В фюзеляже разместили бомбоотсек на 200 кг бомб и прицел ОПБ-1. В перегрузочном варианте (при взлётном весе 3789 кг) ХАИ-3 мог брать до 400 кг бомб, фотоустановку АФА-13 и радиостанцию.
На опытном ХАИ-1 устанавливался 9-цилиндровый звездообразный двигатель воздушного охлаждения Бристоль Юпитер-VI мощностью 480 л.с. На серийных машинах — отечественный мотор М-22 такой же мощности. Винт двухлопастный, регулируемый на земле — первоначально деревянный диаметром 2,83 м, а затем металлический диаметром 2,75 м. Пассажирская кабина на шесть человек. Её ширина 1,42 м, высота 1,8 м.

ТЕХНИЧЕСКИЕ И ЛЁТНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ХАИ-1

 

опытный

серийный

серийный

Год выпуска

1932

1934

1936

Силовая установка

М-22

М-22

М-22

Мощность двигателя, л.с.

480

480

480

Размах крыла, м

14,4

14,85

14,4

Длина самолёта, м

10,41

10,26

10,41

Площадь крыла, м 2

34,5

33,2

33,17

Вес пустого, кг

1725

1630

1830

Вес взлётный, кг

2600

2600

2700

Скорость 
максимальная у земли, км/ч
посадочная, км/ч

 292
98

 324
85

 313
105

Практический потолок, м

7200

7200

6550

Дальность полёта, км

820

1130

1130

Удельная нагрузка на крыло, кг/м2

75,5

78,3

81,3

Удельная нагрузка на мощность, кг/л.с. 

5,42

5,4

5,0

ИЗ  ВИКИПЕДИИ

В 1933 году газета «Известия» под заголовком «Первое место в Европе» опубликовала рапорт самолётостроителей ХАИ Сталину.

 В нём говорилось, что:

«…самолёт ХАИ-1 с убирающимся в полёте шасси при испытаниях дал скорость 290 км/ч.

Этим самым советская авиация заняла

первое место в Европе

 и второе — в мире».

 ХАИ -1

 

P.S. Макс Розенфельд — известный харьковский искусствовед, преподаватель, архитектор, автор многочисленных оригинальных экскурсий по улицам Харькова.

 Виталий Пименов, 1-й факультет, 1969 г. выпуска (Украина, Харьков)

Пименов Виталий ХАИ
БАРАБУЛЬКА

Идея построить подводную лодку пришла ко мне, когда я учился еще в Харьковском авиационном институте. Получилось, что авиация и подводные лодки шли рядом. Студенческие годы всегда интересны. Еще перед поступлением в институт, я увлекся подводным плаванием и занимался в морском клубе на курсах спортсменов -подводников (такое было название). После окончания этих курсов закончил еще и курсы инструкторов подводного спорта.

Поступив в институт в 1963 г., влился в коллектив секции подводного плавания. Там были студенты и сотрудники, работающие в институте. Это было время, когда после работы в мастерских различных кафедр включались станки и увлеченные люди изготавливали акваланги, фотобоксы и пр. Интересное время было. Повальное увлечение подводным спортом. Фильмы Кусто. Авиация делилась с подводниками баллонами, редукторами, гофрированными трубками и самое главное   компрессорами.

В середине 1964 года в журнале Техника молодежи 7 была опубликована статья «От акваланга к спортивной подводной лодке». Авторы предлагали всем, кого увлекает эта идея, включиться в работу по созданию спортивной подводной лодки. В статье описывался проект одноместной лодки «Русалка». Проект делали люди, не имеющие навыков проектирования. Но это, как не удивительно, не отталкивало, а наоборот, захотелось попробовать свои силы. Это был первый толчок.

Одно время (на старших курсах) я подрабатывал на полставки на кафедре конструкций самолетов. Там была научная тема по испытаниям моделей самолетов не в аэродинамической трубе, а в свободной атмосфере, чтобы устранить влияние завихрений, возникающих при измерениях в трубе. Изготавливалась модель с размахом крыла 3 метра, обвешивалась датчиками, устанавливалось радиоуправление и запускалась в воздух, сначала с помощью резиновых тяг, как старые планера. Потом к фюзеляжу присоединили пороховой ускоритель от геофизической ракеты. А посадка предполагалась на воду. Зимой мы делали модели, датчики, а весной и летом — экспедиции по окрестностям Харькова. А поскольку для мягкости посадки модели было решено не приземлять, а приводнять, то моей задачей был поиск и подъем приводнившейся модели.
Вот в это время я увидел в журнале «Наука и жизнь» маленькую заметку про немецкого профессора, построившего маленькую одноместную подводную лодку. На фотографии эта лодка находилась на верхнем багажнике легковушки. Корпус лодки представлял собой сигару, над ней возвышалась рубка, которая заканчивалась прозрачным колпаком. Корпус лодки очень напомнил мне что-то знакомое.
На нашей кафедре существует зал конструкций летательных аппаратов, где студенты изучают конструкцию самолетов, там есть и целиком самолеты, есть отдельно крылья различных типов и еще очень много всего. Но это как музей. А у каждого музея есть запасники. Я вспомнил, что в ангаре кафедры видел несколько подвесных баков для Миг-15. Длиной три метра, эти баки были идеальной аэродинамической формы с горизонтальными стабилизаторами. При диаметре 500 мм. в нем легко можно было разместить человека. После недолгих переговоров, два бака уплыли в подвал секции подводников.
Лекции по конструированию летательных аппаратов начал сочетать с конструированием подводной лодки. Первоначально была идея сохранить форму бака и человека разместить внутри, горизонтально, а иллюминатор расположить впереди. Своей идеей заразил одного из младших товарищей — Грибкова Виктора. После этого, все больше разговоров было о двухместном варианте. Собрали небольшой стапель, на котором из двух баков собрали катамаран, и решили остановиться на сидячей позе пилотов (как у немца). Подвесные баки изготовлены из фибры (спрессованная бумага) толщиной около 7 мм. Ее прочность показалась нам маловатой было решено уравнивать давление в кабине с давлением забортным.

Затем в постройке наступил перерыв. В это время, я закончил 5 курс института, на носу диплом и вдруг в «Технике молодежи» нахожу статью о летающей подводной лодке (вернее легкий самолет, который мог сесть на воду, погрузиться затем всплыть и взлететь), сделанной одним американцем-любителем и показанном на всемирной выставке. И приходит шальная мысль: взять темой диплома подобный самолет — это же, наверное, будет очень интересно.

Но жизнь рассудила иначе. Наступило лето и один из друзей, который уже окончил институт, попросил помочь подготовить его самодельный самолет к испытаниям. Нужно было спешить, потому что скоро в ХАИ должна была приехать съемочная группа для съемки фильма ИКАР-68 о самодельных самолетах. Самолет строился дома в частном секторе, по нему защищались курсовые и дипломный проект. Целый месяц возились с самолетом, затем неделя испытаний и съемок. Параллельно шли полеты самолета студенческого КБ  -  ХАИ-20. Команды «ОТ ВИНТА», запуск мотора за винт, рев моторов, запах касторки (присадка к топливу) — это все до сих пор осталось в памяти.

В сентябре мы вернулись в Харьков, где меня поджидал сюрприз. В студенческое КБ института обратилась группа энтузиастов с просьбой поделиться чертежами самолета, потому что им очень охота построить самолет, и у них даже двигатель есть. Из КБ ребят отфутболили к моему приятелю, построившему самолет, а у того своих проблем немало — самолет летал неважно, не хватало мощности двигателя. Вот он и уговорил меня изменить тему диплома с теоретической — подводного самолета на реальный проект реального самолета, который будет тотчас же построен.

После месяца проведенного на аэродроме меня можно понять. Поэзия. А дальше проза. Спроектировал учебный биплан с посадочной скоростью 40 км/час, защитил диплом на отлично, но у группы энтузиастов пропал энтузиазм, кто женился, другие ушли в армию. А я распределился на ХАЗ, в отдел главного конструктора.

Работа конструктора в серийном КБ показалось малоинтересной. После работы тянуло в подвал ХАИ. Время шло быстро, а работа продвигалась медленно. И для ускорения постройки было принято решение делать одноместный вариант. Сделали в баке вырез для кабины (то есть рубки), нет все-таки кабины. Привлек в нашу команду еще одного человека, молодого рабочего завода   слесаря-сборщика Шелеста Геннадия. С его помощью изготовили и установили в одном баке две герметичные перегородки, одну впереди и одну сзади. Перегородки имели съемные герметичные люки и отделяли кабину от балластных отсеков.
На авиационном заводе тогда была сильная секция подводников. Руководителем секции на заводе был Волков Вячеслав, это его общественная работа, а на основной — руководитель заводской киностудии. В институте, мы со Славой учились в одно время, хотя он был и постарше. Я на дневном, а он на вечернем. Часто встречались на соревнованиях по подводному спорту. В кино его привели подводные погружения. Увидев подводные красоты   захотелось поделиться ими с друзьями.
В подводной секции ХАЗа по вечерам тоже кипела работа   строили катера для поездки на Белое море, портативный компрессор. Слава конструировал бокс для кинокамеры КОНВАС. Узнав о нашей затее он предложил перенести (т.е. перевезти) ее на завод. Что и было сделано. В подводной секции завода занимались ребята из разных цехов, разных профессий. Это сильно расширяло наши возможности. Лодка стала общим делом, это не значит, что все занимались лодкой, а что нигде и ни в чем не было отказа. Да и связи Волкова делали свое дело. Руководило нами огромное желание своими руками………….
Для увеличения обзора остекление кабины изготовили из одного листа оргстекла толщиной 10 мм. Задняя стенка из дюралюминия толщиной 6 мм с небольшим иллюминатором. С помощью четырех хомутов к корпусу прикрепили основание для размещения твердого балласта. Для управления лодкой впереди установили два руля глубины. На случай разгерметизации аккумуляторы помещены в отдельный герметичный кожух и размещались в кабине, в передней части. Электродвигатель поместили в герметичный корпус с планетарным редуктором, и тоже сделали поворотным.
Весной 1972 года на озере Лозовеньки возле Харькова мы провели первое плавание (в основном это проверка герметичности и подбор балласта) без погружения. А в августе был организован лагерь на Тарханкуте, где и были проведены испытания лодки, которая получила название «БАРАБУЛЬКА».
Пименов Виталий ХАИ
Пименов Виталий ХАИПименов Виталий ХАИ
Пименов Виталий ХАИ
Пименов Виталий ХАИ
Пименов Виталий ХАИ
Одновременно Волков начал снимать фильм об этих испытаниях -
«Попытка» https://youtu.be/tfBddDScMoE